Дальше они эту тему обсуждать не стали, пора была садиться за стол. Эрвин оказался между старшими приемными дочерями Германа, и ему пришлось поухаживать за “дамами”, но делал он это совершенно машинально, так как мысли его были далеко. Давно уже поговаривали, что не всем адвокатам дадут разрешение на работу, и Эрвин боялся за несколько человек, в первую очередь за Шапиро, владельца большой адвокатской конторы, которого могли объявить эксплуататором, — но что новая власть имела против Сообика? Он был сыном сельского учителя, в партии Пятса не состоял, в полиции, даже обычной, не говоря о политической, не служил. Неужели ему дали отвод из-за Матильды, сестры, которая была замужем за бывшим министром? Если так, то в Эстонии скоро не найдется никого, кому разрешат работать адвокатом, подумал Эрвин, эстонский народ маленький, правительств за эти двадцать лет сменилось много, и трудно найти хоть одного образованного человека, у которого не оказалось бы ни одного “подозрительного” родственника.
Он вспомнил, как весной они, четверо партнеров по бриджу, Гофман, Шапиро, Сообик и он, собрались на прощальный вечер по поводу решения Гофмана, немца по национальности, все-таки репатриироваться на последнем пароходе.
“Вначале я никуда ехать не хотел, я — старый человек, что мне в Германии делать. А теперь посмотрел на этот новый строй и понял, что это не для меня, жена тоже пристала, боится, что будет война между Россией и Германией, и тогда нам придется туго. Дочь с семьей там как будто неплохо устроились, в Польше они надолго не задержались, зять нашел работу в Берлине, в бюро Розенберга. Барбара обещала, что они сразу, как будет возможность, возьмут нас к себе”.
“Хорошо вам, у всех вас есть родина. Гофман обзаведется в Берлине новой клиентурой, Сообику и Буридану достанутся его здешние клиенты, а куда деваться старому еврею, если его выгонят из адвокатуры?” — проворчал Шапиро.
А Сообик выразил сомнение, так ли уж радужны его перспективы.
“Я же не левый, как Буридан, и зятя-коммуниста мне тоже взять неоткуда”, — съязвил он. Эрвин стал его убеждать, что волноваться не стоит, все будет в порядке, но теперь выяснилось, что он в очередной раз оказался слишком наивным.
После обеда женщины убрали грязные тарелки и стали расставлять кофейные чашки, а с Эрвином заговорила старшая из приемных дочерей Германа, которая весной закончила гимназию и не знала, куда идти учиться дальше. На юридический факультет, о котором она подумывала, Эрвин ей поступать не рекомендовал, а когда она спросила почему, стал выкручиваться:
— Сейчас появилось много новых законов, к ним трудно привыкнуть, — сказал он вместо того, чтобы произнести вслух жуткую фразу: с правом покончено.
— Но тогда ведь именно молодым юристам должно быть проще. Им же не надо переучиваться, — возразила девушка бойко, логическое мышление она, наверное, унаследовала от отца, профессора математики.
Эрвин задумался. Как, не выражаясь слишком резко, все же довести до сведения девушки свое понимание ситуации? Ознакомившись с Уголовным кодексом Российской Федерации, он осознал, что римское право, лежавшее в основе западного, советским отвергнуто. И только ли советским? В последнее время у него возникла смутная еще, не оформившаяся полностью догадка, что и дореволюционное русское право базировалось на фундаменте, отличном от того, на который опиралась юстиция прочих европейских стран. Прочих или просто европейских? Эрвин был юристом по призванию, и для него принадлежность к той или иной цивилизации определялась, в первую очередь, правовыми нормами. Да, вернувшись в Таллин, надо постараться отыскать литературу по праву царского времени.
Пока он размышлял, кто-то подошел сзади и коснулся его плеча.
Это была Эрна.
— Я хотела попрощаться. Мне надо идти.
— Уже?
— Иначе опоздаю на поезд. Ваш дядя обещал отвезти меня на станцию.
Эрвин принял решение мгновенно.
— Подождите меня, я еду с вами.
— В Ригу? — засмеялалсь Эрна.
— Нет, мне надо в Таллин. Но до станции нам по пути.
Чего ради ждать до понедельника, надо сразу начинать действовать. Уже завтра он найдет Сообика и спросит, с кем он говорил и что конкретно ему сказали. И попытается встретиться с Густавом, если у того найдется свободная минута.
Все были крайне удивлены, что Эрвин вдруг заспешил, но он вел себя так решительно, что не оставил никому, даже матери, шансов себя переубедить.
— Мама, в Таллине меня ждут важные дела. Извини, но мне действительно надо ехать.
Они поцеловались, Эрвин сбегал в свою комнату за портфелем с плавками и тем самым Уголовным кодексом Российской Федерации, который он зубрил и во время отпуска; стоя, проглотил кусок торта, обжег горло горячим кофе, обнял отца и вышел во двор, где черный мерин дяди Тыну, свесив голову, терпеливо ждал пассажиров. Для удобства седоков в телегу положили несколько охапок сена, накрыв его парой пустых мешков. Немного опасаясь за свой парадный костюм, Эрвин осторожно сел рядом с Эрной, и “экипаж” тронулся с места.
