— Неужели у тебя ремень сам из штанов выпадает? А это что? Так продолжалось очень долго. Меня допрашивали. Мне задавали вопросы, переспрашивали, неимоверно давили не психику. Они спрашивали и говорили одновременно. Меня это сбивало столку и дезориентировало. Я уже сам был готов поверить в то, что убил Еву. Происходящее было за гранью моего понимания. Ошарашенное сознание упорно отказывалось воспринимать окружающее как реальность. Этот абсурдный фарс должен был скоро закончиться. Ведь я не сделал ничего плохого. Это досадная ошибка. …
— Ты знаешь, что с такими как ты на тюрме делают? Ты готов к этому… — давил широколицый. …
— Ну ты же хороший парень, семьянин. За ребёнка вступился. Это же всё учтётся… — говорил второй. …
— Как долго ты её выслеживал? Кто тебе помогла? Вы вместе… …
— Друг, ведь я же тебе помочь хочу. Понимаю тебя. Ты запутался, оступился. Ну, не пускать же свою жизнь под откос… …
— Ты сатанист? Это было ритуальное убийство… …
— Знаешь сколько я таких видел. Не сдержался, перевозбудился.
Такое бывает. Ведь ты же не хотел её убивать? Помоги мне… …
— Сколько человек вы убили? Вы животных тоже в жертву приносили?
Как давно ты этим занимаешься… … Моя голова шла кругом. Я окончательно замолчал — смысла говорить не было, оперативники упорно добивались от меня признания в жестоком убийстве. Вдруг возникала непонятная пауза, а когда я решил, что дорос уже закончен, меня ударили в печень. Короткий сильный удар и очень меткий. Падение на бетонный пол было не таки страшным как дикая боль в боку. Дыхание перехватило — я не мог дышать. Казалось, что я умру, но произошло чудо: я снова увидел Еву. Пока я корчился на полу от боли, юная девушка присела рядом с со мной на корточки и погладила мою голову. Маленькая ласковая ладошка спасла меня от той первой страшной боли. Мучительное ощущение притупилось и начало слабеть, а когда я смог вздохнуть, Грушин ударили меня ещё раз и ещё. Мне угрожали, меня пугали, мне выкручивали руки, меня били, надо мной изощрённо издевались. Но я не сдавался. Ева меня спасла — рядом с ней мой дух стал непобедим. Я понял, что должен, во чтобы то ни стало, пересилить этих двух дебилов в погонах. Я сам найду убийц Евы, найду тех, кто лишил мир такого чуда как она. В какой-то момент сознание погасло. Я очнулся от едкой вони. Под носом жгло от нашатырного спирта.
Меня опять усадили на табурет.
— Не колется падла. Может повесим его в камере? Легче на самоубийство списать, чем с этим говном возиться, — говорил широколицый.
— Ты не торопись. Может он ещё осознает и покается. Тебе мало трупов что ли? На мокруху опять потянуло? Оперативника разговаривали друг с другом и упорно делали вид, что я ничего не слышу. Потом опять пришла боль. Много боли. Я ничего не сказал. Меня били и мучали, а я визжал, орал и плакал, но так и не сознался в преступлении, которого не совершал. Цена возможной слабости была исключительно высокой. Откуда-то со стороны пришла твёрдая уверенность в том, что меня осудят без разбирательств, если я сейчас проявлю малодушие. Если я признаю вину, то меня упрячут в психушку или в тюрьму, а убийцы и мучители Евы будут гулять на свободе и радоваться жизни. Было похоже на то, что я смог прочесть мысли оперативников. Я начал приходить в себя, когда меня уже куда-то волокли. Со мной абсолютно не церемонились — тащили не под руки, а волоком за шиворот. Бетонные ступени высокого крыльца больно ударили по ногам.
— Да, ты вообще, козёл, охренел! — заорал на меня Грушин. — На руках тебя носим, как царицу египетскую. А ну, сам встал и пошёл!
Шевели поршнями, урод! Меня бросили на дорожные плиты, ещё не спустившись с лестницы. Может быть, я опять потерял сознание — в памяти не отложилось, как я оказался возле старого двухэтажного здания из силикатного кирпича.
