Но Гоша так и не спросил о разговоре с информатором. Вместо этого, мучительно помолчав, как бы перетерпливая что-то внутри себя, он заговорил о другом.
– Те ребята в баре. Ты их одежду видел?
– Угу. На одном толстовка от Тома Хардсона, на другом худи «Just». А тебе завидно? Ты что, ради мелочной выгоды служить обществу шел? – Эдуард засмеялся, отметив безрадостную физиономию Гоши. – Да не переживай! Это только тряпка, а внутри они тебя боятся. Ты над ними власть. Вся их уверенность держится на факте твоего доброго расположения духа. Они – пустой бибабо, в который государев человек может продеть руку и изобразить любую позу.
Эдуард воодушевленно посмотрел на Гошу, и улыбка его слезла. Два темных мрачных глаза пронзали его. Этот взгляд был не враждебным, но все же угрожающим. Телефон, который он держал, облокотившись на дверь, походил на занесенный камень. Парень явно не хотел ждать, когда подрастет.
Артем проснулся с первой нотой будильника – низким, неприятным писком. Но звук выполнял свою функцию, и хозяин квартиры никогда не задумывался над тем, чтобы поменять мелодию.
Он резко распрямился и свесил с кровати ноги. Даже его механические движения выглядели тщательно продуманными, словно кто-то со стороны наблюдал за ним и оценивал.
Шум и свет не проникали в комнату. Артем прислушивался, почти физически протягиваясь куда-то. Было так тихо, что он почувствовал исходящую от стен вибрацию, вроде перестукивания с сокамерником.
Артем приоткрыл шторы, отмерив дозу света, не разрушающую уединение кельи. Утро проявило комнату, обставленную совсем не в его духе – много лишних вещей: не для него сделанных фотографий, несвойственных книг, каких-то сувениров, явно принесенных чужой рукой.
Артем приступил к комплексу дыхательных упражнений и растяжек. Скомканное, сырое, как завернутое в тряпку мясо забитого животного, его тело расправлялось. Плоть облегала его на манер разглаженной рубашки. Он был готов выйти.
Отец стоял на кухне у клетки и ласково беседовал с Офицерой. Канарейка настороженно смотрела на странный клюв – просунутый между прутьев палец – и ожидала подлого удара. Артем замер в коридоре, готовый принять этот удар вместе с птицей. Отец обернулся. На мгновение его лицо показалось искаженным, как в кошмаре.
– О! Артем проснулся! – приветствовал он крепким голосом и выправился, встав, несколько нарочито, прямо и гордо. Годы обтесали его, сузив плечи, но вместе с тем и подчеркнув прочную породу. Щетина покрыла истончившиеся щеки вроде леса в мрачной впадине. Шевелюра была еще густой, хотя осталась неряшливо всклокоченной с ночи. Артем засмеялся, с возникшим чувством свободы входя в кухню.
– С добрым утром, папа.
На лице отца появилась широкая улыбка, которую Артем помнил с детства; он знал, что сослуживцы называли ее зловещей, но для него она озаряла все светлые моменты жизни: прогулки с родителями по парку в военном городке, где Артем знал каждую птицу; победа в соревновании – гордый отец на трибунах; каждое звание – улыбка все более строгая, возлагающая на него все большую ответственность. Артем старался покрепче запомнить эти улыбки, храня их, как бесценную коллекцию, нужную в тяжелые дни. Но всегда сначала вспоминал ту, самую далекую: из парка, где было столько птиц.
– Я кашу варю, могу на тебя сделать.
– Да, пожалуйста.
Артем тоже склонился к клетке. Она стояла в углу с иконами, и Офицера точно была служителем некоей пестрой религии. Верующей была мать. А они просто не убирали иконы.
Канарейка приветливо смотрела на человека, и он, добродушно болтая с ней, проверил ее жилище на предмет грязи и изъянов.
Оставив отца напевающим песню молодости рядом с кастрюлей, в которой томилась овсянка, Артем ушел в ванную. Вода коснулась его спины, и он боязливо позволил себе расслабиться, на секунду потерять контроль и смыть с себя всякую ответственность.
На кухне раздался грохот и ругань. Артем бросился из душа, покрываясь на воздухе коркой. Пол был залит кашей; в углу валялась кастрюля. Застыв, испуганно таращилась на произошедшее канарейка. Отец стоял посереди лужи, ломая руки и сжавшись.
– Не знаю, не получается! – горько причитал он. Артем хотел помочь отцу выйти из липкой лужи, но тот оттолкнул его и сам решительно направился в коридор. – Лариса! Лариса! – требовательно закричал он.
Артем удержал его, и отец со строго-отупелым лицом стал вырываться. Он влепил сыну пощечину, но едва ли любой из них заметил это.
– Лариса! – упрямо шел он искать жену.
– Пап, мама умерла, мы ее хоронили. Ты помнишь, мы были на ее могиле…
– Лариса! – командовал отец жене быть. Ему все же удалось вырваться из хватки сына, который не мог включить достаточной силы, все такой же беспомощный мальчишка. Однако, едва выйдя с кухни, отец резко остановился сам.
