– Свет любви нашей уга-ас, – от всего сердца исполнял Эдуард популярный у подрастающего поколения мотив. – Как некстати! О, как некстати! Уо-уо-о!
Толпа неохотно стала рассеиваться. С томной тоской поп-звезды, рассчитанной на юного потребителя, Эдуард послал одной из девушек воздушный поцелуй. Та заинтересованно показала ему средний палец.
– Старею! – засмеялся Эдуард. – Вторая за день посылает меня!
Девушка поймала взгляд Гоши, презрительно отвернулась и тоже покинула танцпол.
Под навесом остался только габбер, продолжавший исступленно отплясывать в ритме, накопленном в теле, как в конденсаторе. Игнорируя его, Эдуард прошел к бару. Неказистая конструкция была сварена из обломков машинерии, но ассортимент мог дать фору многим заведениям в пределах Садового кольца. Из-за стойки недобро взирал на гостей еще один лысый тип, тоже тщедушный, но с борзым взором. Его лицо было исписано татуировками – латинские слова, цифры и кресты, что содержало некую шифровку для посвященных. Возле бара были расставлены столики, сидеть за которыми предлагалось на металлических ящиках.
– Давай-ка того же, что у них, – указал Эдуард на единственных оставшихся посетителей.
Бармен молча подчинился. Двое невозмутимых мужчин средних лет, на которых сослался Эдуард, выглядели солиднее прочих. Они походили на бизнесменов, хотя и носили одежду спортивного стиля. Уровень пены в кружках перед ними отмечал редкие глотки. Оба якобы безучастно отвернулись. Ожидая пиво, Эдуард смотрел в их сторону с меланхоличным недружелюбием, как сидящий на цепи старый пес. Раздавалось шипение крана и топот вошедшего в транс; на лице амока разгорались нездоровые пунцовые пятна. Стакан стукнул перед Эдуардом, который, оживившись, с охотой отпил. Выразив удовлетворение, он отсалютовал безразличным посетителям.
– Кто это? – бармен кивнул на Гошу, не удостаивая того взглядом.
– Это Гоша, знакомься.
– И что за хрен этот Гоша?
– Тот, который у тебя колом в жопе ближайшие годы стоять будет, – весело посулил Эдуард.
– Да имел я в рот твоего Гошу.
Лейтенант оборвал вдох и побледнел, стиснутый оскорблением.
– Зря ты так, – расстроился Эдуард, – он же тебя теперь посадит лет через пять.
– Тебя я тоже в рот имел. Но ты же за пять лет не посадил.
– А ты поговори побольше, я тебя из-за стойки все-таки вытащу. – В голосе Эдуарда обозначилась угроза. Бармен сдержался, и гость снова стал благодушен: – Как дела с турками?
– У меня с турками дел нет.
– Это здорово! А то у нас шеф не рад тому, что турки въезжают в стольный град. Но еще больше он будет не рад, если кто-то начнет проявлять самодеятельность по этому поводу. Каждый второй здесь на маленько да присядет – это тебе гарантия. – Эдуард многозначительно повел взглядом, хотя прямо на «спортсменов» не посмотрел.
– Так, может, ты ошибся адресом и тебе надо было к уйгурам съездить? – язвительно поинтересовался бармен. – Говорят, они в последнее время ни с кем не советуются.
– А они сами будут просить сильно их не ругать, когда мы гостей выставим. Директива – поставки «кипариса» жестко перекрывать. Вам от этого одна польза: у турок пыл поумерится, иноземцы притихнут, а там и до возрождения Святой Руси недалеко. Так что, если есть что сообщить, я весь внимание.
Бармен неуверенно покосился на посетителей. Один из них едва заметно кивнул.
– Где обычно припаркуйся, – процедил бармен.
Эдуард, ухмыльнувшись в его прокисшую физиономию, оторвался от стойки, захватил пиво и направился к выходу. «Спортсмены», сменив позы, негромко заговорили между собой. Габбер на танцполе наконец зашатался и упал. С отупело-счастливой улыбкой он лежал, обессиленно дыша хилой грудью. Никто не обращал внимания на его победу.
Неподалеку от входа в Амстердам, у ворот ближайшего производства, виднелись рабочие; прибыв с новых окраин Державы, они своим обликом бросали вызов местной расовой чистоте. Видимо, арийцы смирились, что в Вавилоне это неизбежное соседство, как с воробьями.
– Садись за руль, я пива попью, – распорядился Эдуард.
– Я не водитель. – Гошу склонил голову, как бы прячась от чего-то.
– Завязывай хаметь! За руль сел!
– Я не могу водить, – глядя в землю, буркнул Гоша.
– Чего?
– Не могу водить! – Гоша поднял искаженное лицо, посмотрел темными, враждебными глазами – и Эдуард неожиданно для себя решил не настаивать.
– Как тебя в уголовный розыск-то взяли? – Сев за руль, Эдуард не мог найти, куда приткнуть пиво, и в конце концов возмущенно сунул его пассажиру. – Тогда сам пей!
– Я не пью.
– Да ну тебя к черту! – Стакан полетел на закиданную бутылками обочину.
Снова потянулись две серые стены. Эдуард напевал под нос прилипший мотив: «Как некстати, о, как некстати. Уо-уо-о».
– Мне не по душе такое обращение, – перебил мелодию Гоша. – Мы можем задержать того, кто оскорбляет представителя власти при исполнении.
