– Это они от меня потели. Я давно пришел к выводу, что любое сообщение в политическом споре – просто желание выкрикнуть. Конечно, я идиот, что участвую в этих спорах. Привычка. Когда-то меня задевали их комментарии, но однажды я понял: невозможно оскорбить страну. Невозможно уже оскорбить Пушкина и Ломоносова. Невозможно оскорбить моего дядю Сашу, который идет на рыбалку где-то на Волге. Он даже не слышит этих выкриков! Нет, невозможно оскорбить целую страну, если только очень мелочную.
– Какой ты мудрый. Зачем нам президент, если есть ты.
– Я вот никогда не понимал, ты за красных или за белых? – Эдуард подозрительно покосился на Леру.
– Я – за Учредительное собрание.
– Нет, взвешенную позицию занимать нельзя, так тебя обе стороны будут считать предателем. Эх, как выпьем, так тянет говорить о политике! Мне кажется, основные решения так и принимаются: во время пьянки в кулуарах. А с утра – похмелье в порванном пиджаке.
– Ты упрощаешь.
– Тогда почему у нас страна вечно в порванном пиджаке? А вообще, мне кажется, на законодательном уровне нужно запретить обсуждать исторические события на политических трибунах, – рассуждал Эдуард, размахивая пластиковым стаканчиком – развивающий мысль оратор. – Хоть раз это приводило к чему-нибудь, кроме ссор между людьми? Республиканец за грехи монархиста не отвечает. Человек – семечко, брошенное в почву культуры и языка. Оно тогда прорастет, когда впитает их и обретет в них корни. Вот у тебя какие корни? – обратился он к Лере, которая, заслушавшись, забыла переключить канал.
– Музыкальные.
– Прекрасно! А у тебя, Гоша?
– Нет у меня корней, – буркнул тот, делая вид, что разговор его не касается, но становясь недобрым.
– У всех есть корни, – назидательно заявил Эдуард, вручая Гоше сдобу. – На тебе плюшку вместо коньяка. И если уж ты решил, что это они тебе не дают вырасти, то следует не рубить их, а напоить.
– А у Хайруллина какие корни? – полюбопытствовала Лера. И сама ответила: – Татарские.
– Коммунистические. Это особый случай в любой нации.
– Татаро-коммунистически-военные.
– Как он еще на ветру держится… Ну? Чтобы не забывать, откуда мы.
– И кто мы, – добавила Лера.
– И куда идем, – заключил Гоша.
Два стаканчика и кусочек плюшки смялись друг о друга и закрепили пожелания. Гоша расслабился. Они поболтали о расследовании; все ощущалось между ними дружественным и, хотя никто и не озвучивал разногласий, улаженным. И вдруг Гоша застыл, как от внезапной пощечины.
На экране был Седов. Как гласила бегущая строка, он обсуждал с турецкой делегацией возведение Босфорской атомной электростанции.
– У нас Воронежская АЭС уже десять лет реактор ждет, а мы будем в Восточный Босфор деньги вкладывать…
– Выключи, – потребовал Гоша.
– Ты посмотри на него, нам нашего же вице-премьера переводят! Ну не мудак ли – в Москве на турецком переговоры вести?
– Выключи, – побледневшими губами повторил Гоша.
Лера посмотрела на Гошу, на изображение, снова на Гошу. И ее осенило. Она поняла, почему он так отреагировал, почему ей все время казалось знакомым Гошино лицо. И даже догадалась, хотя упускала, как именно, что Хайруллин тоже в курсе.
Выключать, впрочем, стало не обязательно: на экране поползли стрелки энергоснабжения Ливана и Сирии, ожидающих скорой интеграции в Евразийскую державу. Эдуард с одобрением отнесся к реакции Гоши, поняв ее по-своему.
– Что, за Романова будешь голосовать?
– Я ни за кого не буду.
Накал геополитических страстей возрастал. От энергообеспеченности Леванта перешли к обстановке на Аравийском полуострове. Военные базы США, Канады и Англии на западе и юго-западе, китайские и индийские на востоке и юго-востоке, российские на северо-западе и северо-востоке, турецкие на севере. Хиджаз, Неджд, Асир, Джебель-Шаммар, Йемен, Сокотра, Хадрамаут, Оман… Леру позабавила новая абракадабра. Она подумала, что карты – это вроде оптической иллюзии: случайные названия, флаги и пиктограммы, складывающиеся в знакомые предметы наподобие облаков. Ветер посильнее – и будет новая форма. Она пошевелила губами, шепотом озвучивая увиденное, и хихикнула – ни грамма смысла.
– Это почему?
– Да мне все равно. Я собираюсь уехать. Скоплю деньги и свалю.
– Куда это ты собрался? – спросил Эдуард тоном человека, подыскивающего шутку. Гоша подождал, пока заготовленные остроты притупятся.
– В Бразилию.
– С каких пор русскому человеку пальмы милее березок?
– Там тепло. Там океан. Там самба. Там люди улыбаются. Там все не как у нас.
– И шанс получить на улице пулю раз в пять выше, – вспомнила статистику Лера.
– Ну, значит, с полицейским опытом там работа найдется, – враждебно посмотрел на нее Гоша. – Язык только подучить.
– Нет, ты серьезно, что ли? – не поверил Эдуард.
– А что здесь ловить? – Гоша будто улыбался с опущенными уголками рта: снова презрительная насмешка над чем-то. – Ни одному из политиков дела до нас нет. Да нам самим ни до кого дела нет. И ты, Лер, такая же.
– Я? – вздрогнула она, как разбуженная на уроке ученица.
– Ну, это уж ты за себя говори! – вступился за Леру Эдуард. – Я не пойму: откуда такие настроения?
