Я ведь читал их прессу после того, как расстреляли эту театральную труппу и ее зрителей. И чему были посвящены их репортажи? На 90 % тому, что Россия сама виновата, и лишь пара строчек посвящена убитым. Они этого не замечают, но нам-то больно. Им как будто в голову не приходит, что у нас тоже есть чувства. Они говорят «русские», кладя сюда всех скопом и играют только на руку нашим собственным мерзавцам, которым самим удобнее сгребать всех кучей.
С тех пор, как мой дружок убежал прочь от России, он каждый раз искренне изумлялся, когда в каком-нибудь событии уравнение сходилось в ее пользу. Точно он был среди нас последним праведником и не сомневался, что уж теперь-то Господь поразит наши Содом и Гоморру.
И он сидит и вводит в поисковик: «новый российский танк – говно», «новый российский самолет – говно», «росс* провалился» и т. д. Он не понимает, что он теперь фильтр для говна, настроенный говно задерживать. А чистое пропускать мимо.
От себя не убежишь! Истинный груз – твоя душа, а не твой паспорт. Что-то такое сказал Сенека. И был прав римлянин!
Он придумывает язвительный ответ, тратит на это время. Он ненавидит режим, но переносит свою ненависть на каждого, кто живет при режиме. Он не осознает, что в его голове создан точно такой же режим, такая же тоталитарная страна, не различающая человека.
О, как мне больно от этого, как больно! Не ненавидьте меня! Ведь тогда и я возненавижу и соглашусь: «Какой у нас выбор, кроме того, чтобы победить вас всех?» Ты кого-то из нас ненавидишь?
Да всех вас.
Знаешь, мне нравится в спорах пробиваться сквозь нежелание слушать. Вылезает в знакомом поклонник «совка» – я ему рассказываю о помогавших в госпиталях царских дочерях. Девочки делали это искренне, а их расстреляли потом в подвале. Или наоборот: заговаривает антикоммунист – я привожу в пример политрука Киселева, который по лесам и болотам девяносто дней вел людей к спасению. Человек на мгновение теряется, его мысль начинает вертеться, как злой хорек.
Его поражает, когда люди, которых он всей душой ненавидел из-за наносного: нации, профессии и тому подобного, оказываются… людьми! Самыми привычными. Маленький факт сбивает его с толку: а что же, может, и неправильно я радуюсь убийству человека? Он, оказывается, был способен на добрый поступок, это жило в нем, это могло быть развито. А его вместо этого – убили, целиком, закопали хорошее вперемешку с плохим.
В детстве маму обожаешь, в пубертате доводишь ее до слез, в зрелости сожалеешь, что мало уделял ей внимания. И это к самому дорогому человеку столько путаницы! А вы раз и навсегда решаете: этого в расход, к этому без жалости…
– А доктор Менгеле однажды наверняка спас котенка.
– Да. И в этом был и его шанс. Но видишь, что произошло? Ты заговорил о человеке, о котором я даже не упомянул. Заметавшаяся система «свой-чужой» пытается взять хоть кого-то в прицел. Нам совсем не хочется узнавать другого человека. Потому что если заглянуть в душу любого мерзавца, то она окажется пугающе знакомой. И судьбу убийцы от судьбы праведника отделяет не пропасть, а несколько случайных колдобин на одной и той же дороге. Люди видят флаги, форму, слышат язык – а человека не видят и не слышат.
– Это понятно. Если человек в военной форме, то, скорее всего, он тебя тоже не склонен видеть и слышать.
– Да! Но получается, что мы все носим эту невидимую форму и стреляем без раздумий.
Эдуард замолчал, вдохновенно и мрачно задумавшись, как проповедник, вещающий с костра. Пьяная Лера завороженно смотрела на него. Она бы, наверное, ни о чем не смогла говорить с такой верой в спасительную силу своих слов.
Но у Гоши к Эдуарду было иное отношение.
– Ты же осознаешь, что, пока твой знакомый пытается через споры с тобой убедить себя, что был прав, когда уехал, ты пытаешься через споры с ним убедить себя, что прав, никуда не уезжая.
– А? Да что ты понимаешь…
– Ну чего ты разошелся? Как будто перед отъездом я тут все керосином полью и подожгу.
– Да потому что ты такой же! И уже кого-то или что-то здесь ненавидишь! Я не вижу, что ли? Я тебе рассказываю, к чему это придет: ты свою ненависть увезешь с собой. Ты только тогда будешь счастлив где-то еще, если перестанешь ненавидеть здесь. Пойми же ты, мальчик мой, государство…
– Ты задолбал меня своим мальчиком называть.
Гоша выругался так буднично, что фраза не воспринималась вызывающей. Перс замолчал, точно его отвлек не относящийся к нему шум. Его лицо не выражало ничего.
– Дубину он понимает. Если ты со своей ерундой не закончишь, я Хайруллину доложу. Погоны в тот же день снимешь.
– Хайруллину на все это плевать, если я буду давать рейтинг. Тебе ли не знать?
Эдуарду словно пар в горло ударил. Лера, почувствовав роковой момент, попыталась подняться, но, испугавшись, не смогла.
– Ты чего несешь? – прохрипел Эдуард, придушенный еще не ясным ему бешенством.
