Ханчария сумел протиснуться между машинами и повернул. Эдуард не мог пошевелиться в пробке и связался с параллельной группой, передав им слежку.
– С Учителем виделся?
– Да… Так, парой слов перекинулись.
– Знаешь… Он как будто в тебе разочарован, что ли.
– Да не разочарован он. Просто ты у него любимый ребенок, который на него до сих пор щенячьими глазами смотрит. А я вырос, я с ним и поспорить могу.
– О чем с ним спорить?
Эдуард встревоженно повернулся к Лере, точно распознав некую беду.
– Ты когда-нибудь пробовала свою точку зрения отстаивать? С начальником, с учителями? Они тебе правило, а ты им: «Пошел к черту».
– Ты не поверишь, но в старших классах я была той еще оторвой. А один раз так поругалась с мамой после родительского собрания, что из дома убежала.
Пробка встряхнулась, как истомленное со сна животное асфальтовой саванны.
– Да, я ж помню, ты нормальная была… А вот не помню, что потом случилось.
– Да ничего. Привыкла.
– К чему?
Лере трудно было объясниться – она выражала лишь то, что лежало на поверхности.
– Я, наверное, пыталась чего-то добиться… доказать.
– А что, не добилась? – недоуменно уточнил Эдуард.
– Может, и добилась… Да что толку, если я сама это не ценю, – говорила Лера, не осознавая, что говорит. – Я тогда протестовала, что мир… вот такой. Не мой. Не отзывчивый. Ломала его, крушила! Чтобы содрать заколоченные доски и увидеть что-то настоящее. А там, под доской, кирпич, а под кирпичом – старые газеты. И потом, в каком-то возрасте, ты застреваешь. Что бы ты отныне ни делал – следующим утром это снова ты со своим гастритом, навязчивой мыслью о случившемся в детстве позоре, и лучшее, чего ты ждешь от жизни – бокал вина в конце недели.
– Мою речь забрала… – пробурчал Эдуард, болезненно нахмурившись. – Вот ты иногда кажешься такой наивной, что только обнять. А иногда прямо сукой. Старость…
– Да какая старость, это задолго до старости начинается! Все эти стремления как-то ярко жить, покорять вершины – это посттравматическое после детства, когда спичечный коробок с дохлым жуком вмещал целый мир.
– А теперь ты и есть этот дохлый жук. И иногда тобой трясут возле уха. Я тут в сети отыскал молодую вдовушку, с которой у меня когда-то в первый раз случилось – представляешь, уже на пенсию собирается. Старость, Лерка, – повторил Эдуард с твердой мрачностью. – И мы с тобой безнадежно ею больны.
Они нагнали Ханчарию у торгового центра и перехватили наблюдение. Изображая приятно проводящую время пару, они провожали объект в алкомаркеты («Для себя берет», – прокомментировал Эдуард), кондитерские («Для детей») и отделы женского белья («Для любовницы»).
– Цветы для жены купит на обратном пути, – резюмировал Эдуард. Ханчария задержался в ресторанном дворике, и они с Лерой, вооружившись кофе и мороженым, расположились через несколько столиков за его спиной.
– Как ты хорошо понимаешь неверных мужей, – подначила Лера.
Эдуард хотел выругаться, но лишь вздохнул.
– Я понимаю людей. И мужей, и жен, и верных, и неверных, и ангелов, и чертей. Работа такая.
Мимо прошла девушка, душисто обнаженная весной.
– Какие щиколотки… так бы и покачал у себя на плечах!
– Что там насчет «никогда не изменю жене»?
– Слушай, ты же не будешь человека, который в сердцах восклицает: «Чтоб ты сдох!» сажать за убийство? Вот и меня не суди. Семь миллионов лет эволюции! Ну не могу я ей противостоять.
Девушка забрала пакеты с заказами в японской и грузинской лавке – видимо, для себя и для него.
– Что мужику надо? Еды вкусной да любви искусной, – прокомментировал Эдуард. – А заказ еды – это как заказ проститутки для своего мужика. Поэтому все нынче так быстро разбегаются.
– А мастурбация – это, видимо, эквивалент заваривания доширака. Какой ты мудрый мужик, Перс. Даже удивительно, что дурак.
– Тоже, что ли, взять чего-нибудь посолиднее… Будешь?
Лера помотала головой. Эдуард, захваченный ассортиментом блюд, загородил стойку, и подошедший сзади человек недовольно выматерился. Эдуард извинительно махнул ему рукой и, так и не сделав выбор, отступил за столик. Он не мог выдать себя шумом конфликта.
– Я горжусь, что ты наконец одолел миллионы лет эволюции и не вступил в драку за пищу.
– Ты заметила, что наши люди не знают дружелюбной интонации? У них взведен курок ругани. Мне кажется, даже если встать на безлюдном пустыре и забыться, через минуту вылезет хамская морда и напомнит, что тебе здесь не рады.
– Хорошо, что ты у нас само гостеприимство.
– Ты на Гошу намекаешь? – покосился на нее Эдуард (Лера ни на что не намекала). – Если я кого знаю, то знаю и за что поругать. А вот незнакомца я никогда не пошлю к черту.
– Улыбайтесь незнакомцам.
– А?
– Это ты после полбутылки коньяка сказал. Что-то такое.
– Ну, я что трезвый, что пьяный молодец.
– Какой-то сентиментальный идиотизм. А если незнакомец – негодяй?
– Все равно улыбайся. И не идиотски. А потому что и его тоже любишь. Что-то в этом есть подлинно христианское.
– Ты верующий?
– Нет. Куличи освящаю.
Лера поковырялась в мороженом и повела беседу, приличествующую их образу.
– Смотрел «Нетопыря»?
