Был у меня в детстве друг. Володя Черемных. Жив-здоров, слава Богу, и поныне – как многим другим, знающим его, так и мне – на утешение и в радость. Видел я его прошлым летом. Улыбался он мне чуть ли не беспрестанно и во всю сквозную ширь своего беззубого уже совсем рта. А когда мы с ним выпили за встречу, спел он мне жизнелюбиво и шепеляво песенку про мальчика, который хочет не то в Тамбов, не то ещё куда-то. Ну, чистый дедушка Ау – это мой друг-то, мой ровесник.
Сказал он мне после, смеясь радостно и указывая пальцем на свой рот: «Вот чтобы это всё заполнить заново, но в металлическом или в любом ином варианте, мне надо работать теперь лет двести. Так что подумаешь, вставлять или не вставлять. Прямо по Гамлету, ему бы наши-то заботы».
И ещё он, друг, сказал мне тогда: «Совсем здоровьишка уже не стало: нынче зимой едва-едва загнал сохатого». Мне бы в бегах помериться с лосем.
Ох, как он страдал зубами, помню, в детстве. А я тогда ещё не понимал, коль не изведал-то, и подозревал несправедливо, что он, мой друг, и тогда, и теперь человек совсем не лукавый, хитрит, выгадывая что-то – на занятия в школу не пойти, по дому ли чего не делать. А он готов, бедняга, был на стенки прыгать. Горазд, я думал, притворяться. Ну, и меня понять, конечно, можно: как могут кости, полагал, болеть?!
Идём мы с ним, помню, как-то на рыбалку. Дед Андрей, Андрей Иванович Хромов – жил у нас такой в Ялани, помер давно уже, Царство Небесное, смешной старик был, – сидит на лавочке, одетый в казацкие штаны с рыжими лампасами, в папаху бурую, на солнце выгоревшую, и обутый в валенки, и это летом-то, курит дымно шибко трубку. Видит, что Вовка рукой за челюсть свою держится и сморщился, как высохшая репа, видит и говорит, но не к нему, а ко мне обращаясь:
– Привет, соколики! Здорово, рыбаки! Он это чё… гомна кусок, ли чё ли, съел, скуксился-то пошто он, как засранец?
Я отвечаю:
– Да зуб у него болит, дедушка Андрей. Вовка молчит, слюну глотает громко.
– О-ох, горе, тоже мне, – говорит дед Андрей. Выкурил, выбивает трубку об лавку. – Я думал, он в штаны наклал где и с какова перепугу – яво скривило… А у меня вон без малейшего остаточку, – и дёсны нам, ощерясь, показал. – Чистёхонько. Как в голом поле в глухозимье. Но! Да и а на хрена оне, рабятишки, человеку, зубы-то? Ни на хрена, как полагаю я, а я уж по-о-ожил – мне доподлинно известно. Ведь, чё жа, мы жа не собаки. Место во рту лишь занимают, и языку не разгуляцца – тесно. Мешали только… Нет в них нужды – титьку-то покусать когды, пожамкать малось, потом-то – не к чаму оне, хрупкие. Ага. Ежели и воскреснем, как обешшано нам было, дак в новом, поди, теле, поди, что с новыми зубами, а ежли нет, нас омманули-то, дак и тогды переживать особо неча. А он вон снюнился… Я думал, он омегу, гомноед, наелся… Когды я конюхом в сельпе ишшо работал, ну и кобыла за ямщину все сподряд их мне повышибала… такой пердючей мне ишшо не попадало… ну, беспрестанно, беспрестанно – ладно ишшо, что не оглох, – сказал так дед Андрей и засмеялся. И забыл про нас, похоже, – на свои валенки задумался. И Бог с ним.
Прапрадед мой – начну с него – Григорий Митрофанович Истомин. Глухой совсем под старость сделался, рассказывал мне про него отец мой. Других не слышал, не слышал и самого себя, наверное, а потому и «орал всем всегда, как этот… как муэдзин-то с минарета», – кто не привык, так думал, что ругается он. А тот – из добрых побуждений. «Был не злой, – как говорил отец, – сдрешной только маленечко, немного заполошный».
На ночь спать влезал Григорий Митрофанович на полати, поясницу внизу «застудить не жалал». До утра там борзо лаялся, воюя с усатыми постояльцами, уши мхом от них – чтобы, боялся, не проникли «пруссачата» в голову – запечатав, – иной раз вынуть мох забудет – не мешал ему, глухому, – и ходит с ним в ушах день или два, пока мох сам по себе из ушей не вывалится. Утром спускался с полатей, мрачнее «баушки-яги», и отсыпался на лавке, при протопленной уже печи, поставив возле лавки свои «таран» – пимы с обрезанными голенищами.
Выспится вволю, сколько старому достаточно, ноги в «тараи» сунет – и с ходу в сени, квасу испить – кис тот в корчаге, – а квасу нет когда, тогда – водицы, бадья с ней полная в сенях стояла постоянно. Уж как закон – и к бабке было не ходи.
И вот они, его внучата-казачата, а мои отец и родной дядя, застреленный в пятидесятых годах – то ли в пятьдесят первом, то ли в пятьдесят втором, точно теперь и не припомню, – возле Ялани дезертиром, Николай и Павел Павловичи, тогда ещё «Николка» и «Павлуха», додумались как-то и пригвоздили «тараи» к половице, пока владелец их дремал на лавке. Проснулся тот, встал, пошёл было – и нос орлиный свой об пол расквасил, мало того, ещё и зубы вышиб – это
А с теми, что во рту ещё оставались, но толку с которых всё равно никакого уже не было, стесняли только, так как вовсю шатались они в дёснах, «словно колья в оттаявшей глине», и усложняли Григорию Митрофановичу жизнь, он расправлялся вот каким «макаром».
