Была бы дочь Анастасия полностью

Вошли мы все вместе в избушку. Рассредоточились. Людмила строго смотрит на Василия, потом – на стол, заставленный посудой, на пепельницу, полную окурков, на сбитые и не поправленные на полу самотканые половики и коврики. Молчит. Не как глина. Как артиллерия резерва Верховного Главнокомандования перед залпом. А как пальнёт, так разрушений тут уж будет. Представить страшно. Меня здесь словно нет – меня в упор она пока не замечает. Ну и я уж тише мыши – не шуршу даже.

– Не ждал, – говорит Василий, по-охотничьи перехватив взгляд жены и улыбаясь широко, но виновато.

– Вижу, что не ждал, – режет Людмила. Совсем не худенькая, в отличие от мужа, тот-то – тощий, без жиринки. Красавица половецкая. Брови полукружиями, глаза слегка раскосые, зелёные, нос тонкий, прямой. Коса в толстую ватрушку на затылке сложена. Волосы русые, с рыжинкой. Тётя Груня её, свою невестку, называет: Фурия. «Эта-то, Фурия…» – и добавляет что-нибудь по настроению – то доброе, то не очень.

Василий Григорьевич тем временем, брякая крышками, пробежался по всем кастрюлям на столе, на печке и на примусе.

– Пусто! – говорит. – Ну и архаровцы, – пальцем поскрёб себе щетину – как гвоздём по пенопласту. – Чем вы и живы тут?… Как арестанты.

– Уха была, – говорит Василий. Сидит он уже бочком, как сирота казанская, на скамейке. Дымно курит, пепел в ладошку себе складывая. – Съели. Есть тушёнка. Суп сварить недолго, – оправдывается будто.

Людмила тут же занялась обедом – и сама, наверное, проголодалась: добирались-то они сюда от города долго – часа три, поди, не меньше. В белом пчеловодческом халате, спереди испачканном прополисом и воском, сзади зеленью травной, – вместо фартука надела. Обтекаемая. Жэншына – так говорит о ней Василий. В похвалу, а не обычно.

Василий Григорьевич прилёг вздремнуть, пока кормёжка-то готовится. И только сапоги скинул при этом, а так в чём был, в том и завалился на койку, кепку с затылка только на глаза надвинув. Захрапел тут же – как включили будто или выключили.

Мы с Василием, подальше от греха, направились молчком в пасеку.

Прошло часа полтора, чуть, может, больше. Ни одна пчела меня за это время не ужалила. Василия кусают и в лицо и в руки, а он этого и не чувствует будто, глазом не моргнёт, пальцем спокойно спихивает их, ужаливших, с места укуса, как соринку. Для меня это – геройство. Он, Василий, и без сетки. А я не только в сетке, но и в рукавицах. У него и тело-то не опухает от укусов. Меня уже раздуло бы, как шарик, – уже бы в воздухе висел, наверное, над ульем с дымарём-то.

Позвала нас с крыльца Людмила. Вышла, безразлично, словно не выспавшийся пастух зорьку, протрубила: «К столу!» – и исчезла.

– Как собак кличет, – сказал Василий. Улыбается. – Пойдём, судьбу испытывать не будем.

Ложкой нам стучит в стекло окна и Василий Григорьевич – тоже обедать приглашает.

Закрыв улей и поставив рядом с ним дымарь, подались мы в избушку.

Василий Григорьевич сидит уже за столом. Ест. А ест он вкусно. И всегда так. На аппетит не слышал, чтобы жаловался. Солошшый.

– А выпить-то?… – спрашивает. – Или ни хаинки уж не осталось? Всё, поди, с голоду-то осушили?

– Осталось, – говорит Василий. Вышел в сенцы. Вернулся скоро с алюминиевым трёхлитровым бидоном медовухи, на стол его поставил, улыбаясь.

– Дак наливай, – с полным ртом, говорит Василий Григорьевич, долбя громко при этом бидон глазами-картечинами. – Пока жалуток-то слободный. Потом-то чё уж… как запивка.

Пообедали мы – уха да шерба нам с Василием уже не хлеб, приелись, ну а супом – с удовольствием. Повариху льстиво похвалили. Та, и от похвалы, наверное, всё же старалась, всё же жэншына, да и медовухи старой кружку пригубив, вроде и сдобрилась – очами на мужа уже не сверкает, смотрит на него, как на двоюродного, и тот старается, по шёрстке гладит, слова супротив не молвит. Ну и меня теперь заметила Людмила, как жив-здоров, даже спросила. Ответил ей: да, мол, нормально.

– Ох, и навозился, – сказал Василий Григорьевич, отваливаясь на спинку стула и тыча в живот себе указательным пальцем. Это значит: досыта наелся. Излупил всех по очереди своими глазами – присмотрелся. – Поехал я, – говорит, – к Горбунову. – Это: на соседнюю пасеку. – К вечеру, – говорит, – буду. – Из-за стола выскочил, быстро обулся и выпал из избушки. Машина, слышно, скоро заработала. Скоро и стихла: в лог уже спустилась.

Людмила, убрав со стола и поставив на примус греться в эмалированной глубокой чашке воду, чтобы потом помыть посуду, принялась в избушке наводить порядок: половики и коврики с полу сворачивает и на скамейку их складывает – понесёт их после трясти на полянке.

Василий, как остяк, присев на корточки перед буржуйкой и сквозь прищур следя за действиями жены, курит послеобеденную, обязательную. Накурившись, вызволил из мундштука окурок, всунул его через фигурное отверстие в дверце в топку буржуйки и поднялся во весь рост.

– Ну? – говорит мне.

– Пойдём, – говорю.