И сон такой приснился, помню, мне той ночью, будто иду я по лесу в обнимку, но не с Василием, а с медведицей. Смотрит она на меня, а взгляд у неё, хоть и искоса, но внимательный-внимательный, как у Василия Григорьевича, глаза раскосые, как у Людмилы, только карие, и говорит она, медведица, мне дружелюбно: «И ты Вася». – «Да какой же я тебе Вася?!» – перечу я ей. «Вася, Вася», – говорит она и обнимает меня крепко-крепко (это я втиснулся во сне между полком и бочкой, еле-еле утром выбрался). «Ну, Вася, так Вася», – соглашаюсь я. Идём мы с ней, с медведицей, дальше. Поём: «Ва-ся, Ва-ся, стиляга из Москвы…»
Ну и приснится же такое.
Герои этого рассказа, не знаю, как насчёт встретившихся нам в тайге медведей, живы, но не все.
Умер Василий Григорьевич Кафтанов. От рака печени. Скончался. Тяжело, больно умирал, но молча, как мужик, других не мучил, только по глазам и можно было догадаться, что страдает, рассказывал мне об этом после при встрече Василий, мой друг детства. Помолитесь о покойном, кто верует.
Овдовела тётя Груня. Детей у неё много, но живёт она одна. Навещают её дети. «Как за каменной стеной, за ним жила я, – сказала она на похоронах мужа. – Бывало всяко, но уж чё там… Оно – не поле перейти… Царство Небесное, родимый».
Да вот ещё: жива-то жива, но…
«Опустилась», – говорят про неё наши общие знакомые.
И не подумал бы.
А го-орько.
Написал я этот рассказ, перед глазами стало черно, пусто, а среди этой пустоты и черноты журавль начал вдруг кружиться. Слышу, курлыкает тоскливо. По мою как будто душу… Или по чью-то, очень-очень близкую. Не по твою ли?
Просил, вспомнил, Василий найти ему покупателя на добытую за эту зиму им пушнину – соболей баргузинских. Сдают они, охотники, здесь совсем дёшево – в треть цены, а то и хуже –
Стал я припоминать – нет у меня таких – ни одного не вспомнил. Пообещал, что в Петербурге буду, там поспрашиваю. И о своей выгоде в сознании тогда вдруг промелькнуло.
Теперь подумал:
Долгим был день, но вечер всё же наступил.
Солнце в ельник закатилось, опалив его верхушки. Туда же, в ельник, и вороны полетели – ночевать устраиваться будут.
Гаснет заря. Тепло спадает.
В спускающихся на Ялань тихих апрельских сумерках мальчишки на велосипедах катаются по давно свободному от снега асфальту; девчонки там же – в классики играют, что ли, – слышно, как скачут. Звучит хрипло музыка – магнитофон кто-то из дома вынес, наверное, и включил его на полную громкость. Женский голос:
Насиделся. Надышался.
Пошёл в дом – чтобы не переживать от навевающей воспоминания улицы.
Сварил картошки, поел её с копчёной нельмой. Попил чаю.
Взял Книгу. Подсел с Нею к окну. Свет нарочно не включая, прочитал, с трудом в текст вглядываясь:
«И стал я на песке морском – и увидел выходящего из Моря Зверя с семью головами и десятью рогами (на рогах его было десять диадем, а на головах его – имена богохульные)…
…Здесь – Мудрость! Кто имеет ум, тот сочти Число Зверя, ибо это – число человеческое (число его – шестьсот шестьдесят шесть)».
Убрал со стола. Помыл посуду.
Вышел опять на улицу. Стою.
Дымом пахнет. Водой талой. И ещё чем-то – землёй, наверное, – та кое-где, но обнажилась. Как зверь, принюхиваюсь и от запахов тревожусь.
Звёзды на небе – редкие.
Бежит ручей в логу, воркуя, – туда – к Куртюмке; скоро, вот-вот, и та вскроется.
Окна тёмные в соседнем доме, но голоса оттуда раздаются – мужской и женский. Запели было, тут же и умолкли.
Черёмуха перед домом – и ею тоже, кажется, миндально пахнет.
Вспомнилась комната-мастерская, ясно – как вспыхнула – перед глазами. Голый дощатый пол, заляпанный красками разных цветов и оттенков. Стены зелёные – окрашенные, без обоев. Стол. На столе икона Богоматери. Себя увидел у окна: в кресле сижу, прислушиваюсь будто. Начал прислушиваться и отсюда: звуков шагов её на лестнице не раздаётся, но зато так: к руке моей как будто прикоснулись её пальцы. Скоро, Молчунья, ты объявишься?
Звезда с неба сорвалась, упала на Камень – там теперь будет жить, Ялань оттуда будет видеть. Душа моя рванулась следом – чуть не расшиблась.
Я отзовусь – окликни меня, Господи.
