Затосковалось сразу. Без отца-то. Припоминаться тут же стало многое, всплывать из прошлого. Как из воды. Чаще сам он, отец, перед глазами возникает. Чисто выбритый, подстриженный, причёсанный. В рубахе свежей, в тщательно отутюженных мамой штанах, заправленных в начищенные им самим до блеска хромовые сапоги. В пиджаке без орденов и без медалей – не надевал их никогда. И пахнет крепко от него «Тройным» одеколоном, других не признавал. Или к себе кого-то ждёт, или к кому-то собирается. Так же вот – утром; вечером – иное.
Отец. Тоскливо без тебя.
Ну а сегодня – по-особенному: не только в сердце он, День этот знаменательный, и – в позвоночнике, застрял осколком острым – колет.
Не умер ты – родился – так думаю. И уходить тебе теперь некуда оттуда – из Вечности, всегда на месте; кликну: отец! – ты отзовёшься, я здесь услышу.
Вторые сутки уже вёдро. Благолепно.
Небо голубое, в лёгких перистых облаках и в белых строчках самолётных – небу на память начертили, на недолгую – сотрёт всё ветер поднебесный.
Снег на солнце тает дружно. Да и в тени спокойно не лежит уже – тепло-то.
Вода в Куртюмке красно-бурая, всё прибывает – далеко из берегов вышла – левый и правый у неё пологие.
Парят поляны – просыхают. Мальчишки мяч уже на них гоняют – то проберутся на одну, то на другую – так интересней.
Проталины по косогорам прямо на глазах расширяются. И на нашем,
Тихо. Безветренно.
В ельнике, за Балахниной, бензопила спозаранок, часа два, пока прохладно было, надрывалась – дрова на зиму пилил кто-то. Теперь там тихо. Или пила сломалась, что с ними случается, или пильщик праздник праздновать домой ушёл – как полагается.
И мне с утра, как только встал, водки вдруг выпить захотелось. Не пить же одному. Не стал поэтому. Пока. Успею.
Ещё и музыка: включил телевизор, там:
И Высоцкий – в окно выставил, наверное, и включил кто-то магнитофон на полную громкость:
Вовсе уж как-то…
Дорогу около Кеми, под Лисьей горкой и под Полоусно, перелило – в гости ждать кого-то нечего. Ни Николай, ни из друзей моих никто ко мне сегодня не пожалует. Только на вертолёте. Или на моторной лодке. Бензину много надо – кто решится, все тут без денег нынче,
Соседи мои ещё в апреле приступили к празднику. Серьёзно к этому отнеслись. В своём огороде, возле бани, первого мая шашлыки из чего-то жарили, гадать не стану, из чего, но не из рыбы, точно, не из осетрины. Флакон в маёвке принимал участие активное. Там, возле бани, на обломке шифера и ночевать остался после, прикрывшись чёрным чем-то, может – листом толя или рубероида; в баню войти уж не сумел, а в дом его, пожалуй, не пустили:
Чаю остывшего попив, в который раз включил я телевизор – новое о мире захотел узнать – не получилось.
Идёт ко мне, в окно вижу, Гриша Фоминых. Полтора-Гриши – высокий.
Вошёл Гриша, в дверях пригнувшись, как будто кланяясь с порога.
– С праздником, – говорит.
– Тебя так же, – отвечаю.
– Дома сидишь.
– Сижу.
– Вижу. Погода – шепчет… ты тут киснешь.
– Не кисну-слушаю: поёт – не шепчет… А ты куда собрался – с рюкзаком?… Тебе в бушлате-то не жарко? – спрашиваю с чувством нахлынувшего на меня вдруг беспокойства. Потому что догадываюсь: так же вот, с полным рюкзаком, Гриша ко мне пришёл на Пасху –
– Жар костей не ломит, знаешь… Вдруг где придётся подстелить. Скинуть недолго… Нет, не до уток, – говорит Гриша. И: – Чё, здесь, у тебя начнём? – кивнув на стол, спрашивает. – Или сразу на природу подадимся?… Грамм-то по сто и тут, пожалуй, можно… Пол намыл, гляжу… мне разуваться?… Башка того моя… поправить надо. Так никогда как будто не трещала.
– Сразу пойдём, – говорю. – Тут, взаперти… погоды не было бы, ладно… Там уж, на воздухе, поправишь. – И: – Что взять? – спрашиваю.
Дома я с Гришей – как невольник: стеснён положенным гостеприимством – лишний раз не пропустишь, – а на природе мы равны, и для меня схитрить возможности там больше: дозу-другую крадче в сторонку выплеснуть. Гнаться за Гришей – помереть. Не выпить с ним –
