Куинни всегда хотела быть храброй, как сестра. Мужчины не понимают, что в женской жизни битв не меньше, чем в солдатской, только когда ранят женщину, она не кричит и не требует мейстера, не лает руганью и не пьет маковое молоко. Она говорит «Да, милорд» и делает что велели. А вот Тини не стала.
Когда сир Персиваль пустил свою стрелу точно туда же, что Тини, и объявил, что поединок их кончился вничью, а раз так, то Якобу он позволяет решать самому, идти на север или вернуться на юг, сестра заявила, что все равно пойдет с дозорным. Потерявший всякое терпение отец велел ей умолкнуть и не позорить семью, но она не послушалась и, когда черный брат уехал, тайком последовала за ним.
Набравшись смелости, Куинни в тот же день объявила, что не выйдет за сира Робина Поттера, они и без богатств Простора жили, вот и дальше проживут. От всего этого отец слег, сдавшись давно грызшей его болотной лихорадке, и Куинни было стыдно и страшно, что она довела до такого родителя, но если он желает ей счастья, то должен понять, что не нужно за этим отсылать ее на юг!
Холодный и грозный Север был полон опасностей, но Куинни не боялась за сестру: сны говорили, что ее не ждет лихо. Она видела снега белые и нежные, как кружево, видела тающий лёд, будто бы капающий слезами, видела алые цветы среди сугробов, и Тини собирала их, и на плечах ее был чёрно-белый плащ… Ещё ей снился взгляд из темноты, и искра одинокой синей звезды далеко впереди, указывавшая путь, но проснувшись, Куинни каждый раз забывала, куда.
Якоб остался в замке Голдстоунов: лишняя пара рук пригодилась на кухне, тем более что в деле своем он и правда был мастер. После ухода сестры обязанности хозяйки замка легли на плечи Куинни, а она только рада была лишний раз спуститься в кухню: то распорядиться об ужине, то справиться у повара, всего ли вдоволь в кладовых… Якоб кланялся ей как знатной даме и улыбался ей, как Флориан улыбался Джонквиль, и каждое утро среди поданных к завтраку хлебов Куинни находила один особенный, для нее: в форме цветка, или единорога, или рыбы с крыльями как у птицы.
— Сын моего лорда рассказал мне о них, — объяснил Якоб, когда Куинни застала его во дворе одного и спросила его об этих диковинках. — Он любит истории про разных сказочных тварей. Чуть в замок заедет кто новый — он первым делом спрашивает, что за чудеса водятся у того в родном краю.
Куинни слушала с улыбкой. Он мог бы говорить что угодно, хоть вслух считать мешки с мукой, а она все равно была бы счастлива слушать.
***
В тот день Якоб испёк для неё хлеб в форме звездочки.
— Это слишком красиво, чтобы съесть, — прошептала ему Куинни, когда они встретились в пустом дворике возле кухни. — У вас золотые руки!..
Якоб смотрел на неё с безнадежным обожанием.
— А у вас волосы…
Они тихо засмеялись и не отрывали друг от друга глаз, и Куинни сама не знала, как это случилось, когда золотые руки зарылись в ее золотые волосы, и он поцеловал ее так, что не оторваться…
— Мы не можем. — Якоб отстранился, прижал к губам руку: то ли удержать тепло поцелуя, то ли стереть. — Ты из знатного рода, а я…
Куинни отчаянно замотала головой, но он закончил:
— Я просто я.
— Мне не нужен знатный лорд, мне нужен ты! Мы куда-нибудь уедем, вместе! И…
Дверь у них за спинами распахнулась: к колодцу спешила служанка с ведрами. Якоб немедленно отпустил руку Куинни и скрылся в кухне.
Больше он не пек для неё особый хлеб и избегал встречаться с ней даже взглядом.
Ночь за ночью Куинни лежала без сна, пытаясь придумать, что делать, а когда все-таки засыпала, ей снилась тьма вокруг одинокой синей звезды и волосы Куинни сгорали в ее холодных синих лучах.
Мейстер лгал, что отцу лучше, но Куинни ясно увидела, что это не так, когда тем утром септа Эспозита сказала, что лорд желает ее видеть.
— Я не хочу споров, — сказал он, кашляя в окровавленный платок. — Посланцы из Простора в двух днях от Перешейка, и ты отправишься с ними на юг. Нам нужен этот союз! А ты поживешь и ещё будешь благодарна, что тебя заперли в клетку, а не выпустили судьбе на расправу, как сестру!
«Да, милорд». Так она должна ответить. Так должна отвечать всякая женщина.
Куинни бросилась в свою спальню, прогнала септу Эспозиту и прорыдала до ночи, ненавидя отца, но недостаточно, чтобы ослушаться. Наконец ее окутала темнота, взглянула ей в сердце одиноким синим оком…
«Мир ждёт тебя, дитя. Мир, где мы сможем свободно жить… Свободно любить…»
Звездный глаз вспыхнул ослепительным пламенем, осветил лицо, и Куинни очнулась с криком, прежде, чем успела его разглядеть.
Сердце оглушительно колотилось в груди. Посланцы ее будущего мужа со дня на день будут здесь, и тогда ей уже некуда будет скрыться. Она вспомнила хлеб в форме звезды и закрыла глаза, думая о своём сне с благодарностью. Теперь она знала, что ей делать.
Едва рассвело, как Куинни спустилась в кухню, бледная и решительная, велела поварам сегодня подать к завтраку любимые отцовские блюда и, проходя мимо Якоба, чуть слышно шепнула:
— На конюшне.
Хвала семерым, он пришёл. Куинни ждала его, стискивая в руках поводья двух осёдланных лошадей.
