А этого в Москве тоже стало очень много. Нищих и полунищих. Я даже не о тех беженцах, что сидели в подземных переходах с кучей укутанных в тряпки детей, и не о бомжах, обитавших в темных сырых привокзальных тоннелях под снисходительным присмотром милиции. И не о чистеньких старушках, что стыдливо прятались в темных уголках, прижимая к животу сложенную горсточкой ладонь. Эти уже переступили черту, уже отказались от всякой видимости нормы. Я о тех, что продолжали барахтаться. О бесчисленных пенсионерах и полубезработных, которые пытались жить на десять – двенадцать тысяч рублей в месяц (каша да лапша, лапша да каша. Картошка – 500 руб., помидоры в сезон – 600–700, мясо – 1400, колбаса – 2–7 тыс. кг.). Это они сутками простаивали в отчаянных очередях в сбербанк во время жестокой и бессмысленной акции по обмену старых денег на новые (акция удачно совпала с днем выдачи пенсии, когда у людей не оставалось уже ни копейки, новых же денег в сбербанках, разумеется, не оказалось), а вовсе не спекулянты, против которых она якобы была направлена.
Вот и тащится бабуся-пенсионерка из магазина в магазин, ищет в сумятице освобожденных цен, где бы купить колбаски рубликов хоть на двадцать подешевле, подымет по дороге брошенную кем-то богатым пивную бутылку, глянет тоскливо на лотки с бананами – как много их нынче в Москве, какие крупные, сладкие (1200 руб. кг.) – и со вздохом помянет старые добрые времена.
Да что бабуси-пенсионерки да увешанные орденами инвалиды! Вся средняя техническая и гуманитарная интеллигенция здорово обнищала. Ну, положим, не вся. Те, что помоложе, побойчее, со знанием языков либо с внезапно открывшимися талантами к предпринимательству, побросали свои утратившие бюджет научно-исследовательские институты, свои полузамершие заводские техотделы, свои больницы и клиники, где нет лекарств и отказывает оборудование, свои редакции и издательства, где нет бумаги, и библиотеки, где просто не платят, – и ушли в «бизнес». Этим недурно. А вот интеллигенты под пятьдесят и выше, те самые, которые восторженней всех приветствовали перемены и до сих пор по привычке жили газетами и телевидением, – этим если и перепадало от всеобщей торговой вакханалии, то скупо и редко. Сбережения их растаяли от инфляции, квартиры у них запущенные (ремонт не по средствам, да и свыше человеческих сил организационно), стол скудный (именно сейчас, когда «все есть». Когда «ничего не было» – столы ломились), одежда поношенная, обувь стоптанная, а общее выражение лица – загнанное.
Дружеское общение между ними замирало. Кончались кухонные посиделки; отпало за ненадобностью столь мощно объединявшее их противостояние режиму; газетные новости обсуждать надоело. Да и разве пообщаешься как следует, если в гости тебя звали часам к четырем, к пяти, чтобы засветло успеть домой: страшновато на неосвещенных пустых проспектах и в проходных дворах, да и транспорт, кроме метро, после десяти ходит ненадежно, а то и вовсе отсутствует. А на такси теперь дудки, не покатаешься – ночная поездка из конца в конец города обойдется не меньше десяти тысяч; впрочем, увидев невзрачного обывателя, приватизированный таксист скорее всего буркнет «мне не по дороге» (эквивалент прежнего «еду в парк») и двинется к злачным местам подбирать не знающих счету деньгам «лиц кавказской национальности».
Но появилась и у приунывшего среднего человека отдушина. Появился новый, всепоглощающий интерес, занятие, предмет гордости и неисчерпаемая тема для разговоров. Дача! На дачу, конечно, и раньше ездили. Отдыхать летом. У некоторых даже свои были. Но теперь такое было ощущение, что буквально у всех! Пусть не настоящая дача – так называемый садовый участок с хибаркой или избушка, которую успели купить в опустевшей деревне, любая лачуга с парой соток земли. Пусть далеко, за полтораста, двести, триста километров от Москвы. Деньги в ремонт жилья вкладывать не обязательно. То есть хорошо бы, но ведь и так люди жили, а московский обыватель на даче нетребователен. Пустъ отхожее место во дворе, пусть проваливаются половицы, перекосились стены, протекает крыша, валится крыльцо. Главное – вон из проклятого города, на природу, на свежий воздух. А самое, самое главное – земля. Какое там «отдыхать». Огород! Источник свежих, даровых овощей и ягод, над которыми средний класс и трудился все выходные, отпускные, а также урываемые от вяло текущей службы дни. Привокзальные площади под вечер в пятницу вызывали у меня смутные воспоминания первых послевоенных лет: густая хмурая толпа, мешки с припасами, с сахаром, с банками для варенья и консервов, измученные ожиданием дети, бледные потные лица, полные мрачной решимости взять приступом надолго запоздавшую электричку. И вот наконец электричка, тоже – из времен хаоса и разрухи, заплеванная, загаженная, с ободранными досками скамеек, с мутными листовками на стенах, откуда на публику взирает исчерканное нехорошими словами изображение нового Мессии – Марии Дэви Христа.
