Театры… лето, да и, по рассказам, основная театральная жизнь переместилась в провинцию. Там, говорили мне, самое свежее и интересное, там живой энтузиазм, эксперименты и фестивали (Московский кинофестиваль и в этом году прошел при полупустых залах). Вообще, о провинции в Москве нередко говорили теперь с завистью и надеждой. Она, мол, не такая развращенная и меркантильная, она не такая усталая и равнодушная, она и в кино ходит, и спектакли ставит и смотрит, и на журналы толстые продолжает подписываться…
Москвичи же, если судить с уличного уровня, больше всего нуждались в художественной продукции. Правда, на выставку Матисса в Пушкинском музее, объехавшую с триумфом всю Европу, публика почему-то начала ходить только после того, как ее настойчиво упрекнули в бескультурье по телевизору. Тем не менее, помимо уже упомянутого множества выставок-продаж на открытом воздухе – на толкучках, у входов в музеи, на старом Арбате, просто у станций метро – открылась масса частных галерей и галереек. Такой, видимо, жадный спрос на живопись. Зарабатывают они, как я поняла, на неодолимой тяге к культуре свежеразбогатевших меценатов-бизнесменов. Картинки тут есть на любой вкус, да и цены сходные: долларов за 40–50 можно приобрести нечто вполне грамотное а-ля Клее либо Пикассо, или, что как-то больше греет простую бизнесменову душу, за малые комиссионные ему составят готовую коллекцию Лактионовых и Иогансонов, ничуть не хуже настоящих. Вообще, «реализм», как и везде в мире, здесь был сильно в моде. Разрекламированная выставка в фойе пышной, недавно выстроенной гостиницы «Славянская» так и называлась: «Новая волна русского реализма». Что ж, кто платит музыкантам, тот и музыку заказывает: новая волна вполне достойна была того, чтобы украсить собой стены особняков нуворишей.
О стенах особняков тоже следует сказать. Пугающее запустение центра города разбивали теперь там и сям отремонтированные и реставрированные здания. Нет, конечно, не те, где просто жили еще люди (разве что всех их «декоммунизировали», а в обновленном доме роскошные квартиры сдаются внаймы иностранцам). Чаще всего это очень дорогие гостиницы, например, бывший угрюмый «Берлин», превратившийся в блистательный «Савой», или великолепный отель «Кемпинский», возникший в безупречно отделанном старом здании центральноевропейского типа на набережной Москвы-реки. Но и в заброшенных переулках нет-нет да и блеснет свежей розовой или желтой краской и светлыми стеклами ампирный особнячок, купленный или арендованный той или иной фирмой.
Вот и израильский культурный центр, например, разместился в таком замечательном реставрированном особняке, принадлежавшем, кажется, купцам Морозовым. Изучение «алеф-бет» и хоровое пение «Ерушалаим шель захав» происходило под дивной красоты лепными потолками, усеянными золочеными амурчиками и пестрыми фруктами, цветами и птицами.
А кстати, раз уж зашел разговор об Израиле, как обстояло тогда в Москве дело с антисемитизмом? Сразу вспомнился коротенький эпизод: проходя по любимой Сретенке, увидела на углу вывеску: «Рок-магазин “У Жириновского”». Любопытное название для «рок-магазина», дай загляну. Рок-магазин глухо заперт, но в подъезде висят увядшие страницы газеты «День»: портрет и подпись «Друг народа русского». И стрелочка наверх: «Либеральная партия». Лифт, как положено, не работал, но я взобралась по лестнице и, под пристальным взглядом наблюдателя на верхней площадке подошла к нужной двери. Погляжу, думаю, на логово врага, матерьяльчики какие-нибудь ихние возьму. Но тут из-за двери донесся зычный голос какого-то партийца: «А х-ли он, б-я, знает!» – и этого высказывания оказалось довольно, чтобы во мне сработал старый, забытый, казалось, рефлекс. Не вошла и на истинных антисемитов не посмотрела.
А антисемитизм, конечно, никуда не девался. Только он стал разбавленный какой-то, потерял прежнюю концентрацию. Очень уж много других объектов для ненависти появилось у москвича: лимита, чечня, татарва, бухара, чухна, прежняя партийная нечисть, нынешние реформаторы… Не до жидов пока. Так что пока евреям можно было резвиться. Евреи, ясное дело, не должны упускать своего и ловить, что ловится в мутных постперестроечных водах (не один еврейский юноша говорил мне: «В Израиль? Да я бы сейчас отсюда ни за какие коврижки… столько возможностей!»).
