— Что ты, Миша, — с неудовольствием произнесла Маша, тоненькая симпатичная девушка, — кто же так делает? Вот будет собрание…
— А сейчас что, не собрание, — насупился Миша. Как видно, он не любил уступать. Маша это знала и, поглядев на мою посмурневшую физиономию, не стала спорить.
— А торжественное обещание ты знаешь, — спросила она. Я кивнул, и Маша закричала:
— Ребята, девочки, становитесь в линейку!
Десятка три оставшихся школьников последовали этому призыву. Маша вывела меня перед ними:
— Ну, говори торжественное обещание.
Я забухтел что-то непонятное, и только когда Маша чувствительно двинула меня локтем в бок, смог произнести необходимые слова.
— Вот молодец, иди становись к ним, — Маша махнула рукой, — сейчас я зачитаю план на неделю.
— А он не из нашего класса, — сказал кто-то из линейки.
— Как не из вашего, — возмутилась Маша и повернулась ко мне, — откуда же ты?
— Я из второго «А», — трудно проговорил я и опять упал духом.
— Миша, как же так, — насела на него Маша.
Так я и остался пионером. Что-либо изменять было непедагогично, тогда я впервые услышал и осознал это слово. Надо было иногда оставаться с третьеклассниками, когда мой класс уходил домой, но я был доволен, многие мне завидовали. Мне так же давали кое-какие мелкие поручения, которые я выполнял с огромным удовольствием.
В то время к милиционерам было вполне уважительное отношение, возможно, из-за очень популярного произведения Михалкова на эту тему. Вспомнился и анекдот, ходивший в то время:
Были у нас соседи, две семьи, с одной и с другой стороны и сразу с ними установились дружеские отношения, так и просится сказать — добрососедские. Более интересными для нас были соседи слева. Хозяин, грузный, одутловатый старик, несколько лет назад вышел на пенсию, работал на железной дороге, и у них с отцом оказалось много общих знакомых.
У Ивана Ивановича, так звали этого соседа, было что-то от Плюшкина. Он ходил по поселку, подбирал выброшенные расколотые чугуны, прохудившиеся самовары и другие железки. Щели и дыры он пытался замазывать гудроном, но ничего из этого не получалось.
Огороды у нас были впритык друг к другу, как-то раз мы с отцом окучивали картошку. Иван Иванович стоял у края своего огорода и ремонтировал забор, громко чертыхаясь при этом. Отец дошел до межи, бросил там тяпку и подошел к соседу, достал пачку папирос. Я тоже встал рядом.
— Передохни немного, Иван Иваныч, на вот, закури. А что это ты тут делаешь?
— Спасибо, Митя. Да вот доски в заборе разошлись.
Отец пригляделся к забору. Доски вполне еще годились, вот только приколачивал их Иван Иванович не гвоздями. Он нарубил из колючей проволоки, она немного потверже обычной, кусочков в три-четыре сантиметра и без особого успеха пытался их вогнать в дерево. Они сминались, уходили в бок, из пяти-шести прутков лишь один пробивал тонкую рейку и прихватывал ее к поперечной доске.
— Ты бы, Иван Иваныч, не мучился, а купил бы на полтинник нормальных гвоздей.
— Нет, Митя, — пыхтел Иван Иванович, — тут одним полтинником не обойдешься.
Надо сказать, что гвозди только прошлый год появились в свободной продаже, до этого их просто не было. Промышленность не могла в одночасье справиться со всеми проблемами и разрухой, которые принесла война, но постепенно все эти проблемы и нехватки решались, стали производить и гвозди, и мыло, и ткани, все необходимое. Гвозди же вытаскивали из снегозадерживающих щитов, которых тогда было много, и можно было их выписать. Сколько же я их повыпрямлял на куске рельса. Если же требовались гвозди крупные, то их отковывали в кузнице, кое-где их еще можно увидеть, грубые, треугольные в сечении.
Хозяйка у него была еще более грузная, отяжелевшая старуха. Она очень медленно передвигалась, из дома выходила редко, опираясь на суковатую палку. Жили они вдвоем, дети, сын и дочь, тоже уже пожилые, на пятом десятке, жили на Дальнем Востоке, бывали у родителей редко, и раза три за все время, к ним на лето приезжала младшая внучка, старше меня года на два.
Иван Иванович, судя по всему, был человеком необщительным, к нему никто не приходил, а вот мой отец ему понравился. Он был ровесник его детей, с ним он много и охотно беседовал, с какими-либо просьбами обращался не часто, приглашал его домой и угощал самодельной наливкой, чем удивлял всех остальных соседей. Я тоже стал вхож в их дом, поскольку время от времени надо было достать или поместить туда что-нибудь с чердака, погреба или подполья, сами они, ясное дело, сделать это уже давно были не в состоянии.
