Нынешним почитателям моды тогдашние вкусы могут показаться убогими, даже примитивными, но думать так и смотреть на это свысока, осуждать и хаять непозволительно, глупо и жестоко. Да, не так давно завершилась тяжелейшая из войн и люди, пережившие это, искали и выбирали прекрасное из того, что было, украшали свой быт, как могли. В большой моде были раскрашенные клеенки, которые хозяйки вешали на стены вместо ковров. Сюжеты, изображенные на этих картинах, были незамысловаты, чаще встречались барышни у пруда, кормящие лебедей, лихо мчащуюся заснеженную тройку, кавалер, простирающий руки к стоящей на балконе красавице, роскошный замок на берегу озера с неизменными лебедями. Порой встречались просто замечательные картины, были и халтурные донельзя.
Нашей станции повезло, художник у нас объявился хороший. Он был одноногий инвалид, ногу потерял под Курском и никогда не помышлял о рисовании, а тут попробовал — и сразу получилось. Заказов у него было множество, а его младший сын, мой дружок, собирал открытки и вырезал картинки из журналов, где только мог, даже в библиотеке попался за этим занятием. У нас в доме висела картинка с таким сюжетом — стоит кот на задних лапах, в передних держит удочку и вытаскивает из реки оскалившийся башмак и оттуда выскальзывает рыбка. Женщины, которые раньше приобрели несусветную мазню, ходили к этому художнику, он смывал с клеенки, что там было и выполнял новый заказ. Такие клеенки висели почти в каждом доме, как признак чего-то устоявшегося и даже в какой-то мере престижного. Сколько же радости приносили нашим матерям такие незамысловатые поделки.
Стали появляться занавески на окнах, все чаще красились табуретки, столы, кухонные шкафы и полки, а особенно полы. Как тяжело было мыть некрашеный пол, его обдавали кипятком, скоблили ножом, стоя на коленках, терли песком и дресвой, бывало, часами занимались с ним. А крашеный подмел, протер за пять-десять минут и все. Мать поначалу даже плакала от радости.
Как красили пол у нас. Весной, когда установилась погожая погода, все из дома вытащи ли, распихали по сараям и под навес, покрасили полы и неделю жили, как цыгане, так долго сохла тогдашняя краска. Отец соорудил во дворе очаг, на нем готовили пищу, а спали в сараях и на сеновале, под мычанье и кудахтанье.
У некоторых знакомых сохранились старинные шкафы и комоды, вот они были прочные надежные и красивые. На шкафах этих и буфетах можно было видеть фарфоровых собачек кошек с нарисованными короткими усами, купальщиц, гармонистов. Видел я и семь слоников, стоящих в ряд, один одного меньше. Говорили, что это признак мещанства, но что плохого в этом понятии, кому какой от этого вред? С раннего утра и до полночи суетились бедные наши хозяйки — скотина, огород, кухня, семья, дети, и если она ненадолго отвлечется, глядя и протирая свои безделушки, так это только хорошо. В каждом доме на подоконнике стоял горшок с геранью, самый популярный в то время цветок, а сейчас я и не вспомню, когда видел его в последний раз.
Сейчас я завидую самому себе тогда, какая у меня была память. У пожилых людей проблемой стает вовремя вспомнить нужную фамилию, я по себе это замечаю. А тогда… Часто я играл в шахматы, первенство школы, чемпионат поселка, потом района. За два года я сыграл партий, наверно, сотни полторы или даже две и все их помнил, даже то, когда, где и с кем сыграл. Играл одновременно с двумя, а раза три с тремя партнерами, причем довольно успешно. Несколько раз играл, не глядя на доску. Это у меня получалось, но никак не нравилось, уж очень неприятное напряжение.
Стихи и школьные задания запоминал с первого раза. Иногда перед приятелями прочитывал указанную ими страницу из сочинений Жюль Верна или Фенимора Купера, а потом с закрытыми глазами вслух перечитывал эту страницу еще раз. Математика не входила в число моих любимых предметов, но мне попалась брошюра, в которой были описаны приемы умножения двузначных чисел, и спустя какое-то время я совершенно свободно, за несколько секунд выдавал итог умножения любых таких чисел. Я думаю, у всех в детстве такая память, исключая, понятно, не вполне здоровых. И внутренняя фантазия была какой-то необузданной. Стоило мне услышать какое-нибудь непонятное происшествие, я мысленно продолжал его, развивал, нисколько не задумываясь, что должно быть дальше, все само приходило в голову. И любой короткий рассказ я мог продолжать рассказывать часами, добавляя и приукрашивая.
