Вот, наконец, и княжъ с княжиней пришел, поздоровался неторопливым кивком со всеми и поднялся в дом. Люди последовали за ним. Внутри через сени в просторную гридницу, с окнами на две стороны, и дверью в задник в дальней стене. Почти от самого входа по обе стороны стояли длинные столы, и ещё один стол покороче стоял поперёк чуть поодаль. На столах, застеленных белёными скатертями, стояли медные блюда с яствами и горшки с кашей, кувшины с питиём, ставцы с яблоками, корзинки с лакомствами, отдельно были плошки с рыбой и дичью… да и вся гридница была убрана хоть и богато, но без излишества — шиты с кованными умбонами на простенках между обрамлённых вышитыми занавесями окон, копья, луки и мечи на стене задника. И разве что лампадки, и стоявшие на столах, и подвешенные к балкам не горели. Вместо них под потолком роились яркие цветные огоньки и они трепетали и весело подмигивали не хуже живого огня.
Люди расселись по чинам и выслуге. Во главе дальнего стола сел сам княжъ, по левую руку от него — княжиня, а по правую — третий княжич. Длинные столы тоже поделили — по правую руку рассаживались воеводы и витязи, за ними княжие воины, потом гридни, по левую руку в том же порядке их супруги. Увы, и без спора не обошлось. Княжий воин Ратибор попытался подвинуть княжью воительницу Карну, но его быстро осадили, напомнив о старшинстве. А когда по знаку княжича в гридницу вошли три бояника и два кощуника, так и вовсе перебранка умолкла, а вместо неё зашептали гусли. Под их тихий напев два отрока внесли братину полутора пядей длиной, если не в локоть!
Всемил и Всемир — а это были те самые братья, которых Горан высмотрел летом, а сейчас дал им возможность предстать перед дружиной — медленно и осторожно пронесли медную ладью через всю гридницу и с поклоном передали в руки княжу и отошли к правому краю стола.
Вслед за ними две отроковицы внесли на аршинном нарядном рушнике пышный каравай с колосками. Они тоже с почтительным поклоном передали его княжу и заняли место слева от стола. Этих девочек Горан не узнал, хотя они и показались ему смутно знакомыми. Но стоило ему окинуть взглядом собравшихся за столами и догадался — они были дочерями витязей, и сейчас их отцы с гордостью смотрели на своих детей. А княжъ тем временем поднялся, и перешептывания, и до этого не громкие, окончательно смолкли, и перепев гуслей затих.
— Побратимы и посёстры, вы дружина, а значит правая рука клана. Да не ослабеет эта рука, и да принесёт она больше славы всему клану! — на последних словах он двумя руками поднял тяжелую братину и сделал небольшой глоток из неё, а потом передал питьё сыну. Затем отщипнул от хлеба кусочек и передал каравай жене.
Братина поплыла из рук в руки через весь правый стол, постепенно пустея, а хлеб пошел по левому столу, за которым сидели жены и мужья дружинных. Когда братина и каравай дошли до конца столов, их приняли те же отроки, что и внесли их в гридницу. Девочки перенесли каравай к началу стола воинов и своими руками отщипывали от него кусочки и протягивали их дружинниками и дружинницам, а мальчики обносили стол семей, зачерпывали малым ковшиком, на один глоток всего, и передавали его по старшинству женам и мужьям. Когда они закончили обносить собравшихся, остатки каравая и почти опустевшую братину вновь вернули на стол княжа, а отроки ушли из пиршественного дома.
— Дружина, довольны ли вы мной? — спросил вновь вставший княжъ.
— Довольны, княжъ Терний, сын Колояра, — дружно ответили воины.
— А сыном моим, княжичем Гораном, довольны ли?
— Довольны, княжъ.
— Тогда да будет наша жизнь щедра, как сегодняшний пир!
— Ура!
Люди принялись за еду, неспешно и чинно, порой переговариваясь. А кощунники и боянники вышли из угла ближе к княжему столу и начали своё дело. Они пели песни и былины о славных воинах ещё той эпохи, когда волхвов какие они сейчас не было на свете, а все жили по Древней Правде. Каждые две-три доли кто-то вставал, отвешивал по лёгкому поклону каждому столу, говорил здравницу о клане и дружине, выпивал свою чарку пряного вара, а после либо садился на своё место, либо обращался с просьбой к княжу или княжине. Они просили даровать право отселиться с семьёй в отдельный дом, или просили поспособствовать браку себя или кого-то из родных, дав приданое из высоких рук. Один воевода испросил позволение отойти от ратной службы и уйти на посильное место. Могли и выговорить, но на этом пиру обошлось, и даже старые обиды никто не помянул. А вот за тех, кто не пришел, кто сейчас гостей стерёг и приглядывал сказали и выпили витязи дружинные.
Спустя час княжъ с княжиней откланялись и попрощались — их ждали в хоромах. С ними ушли и воины их почётной охраны — четверо княжих воинов и четверо воительниц. А в пиршественном доме веселье только оживилось. Люди вставали, переходили на другие места, смеялись и перекрикивались через всю гридницу, хвалили стряпух, желая им здоровья и дом полную чашу, а потом примолкали, когда кощунник заводил новую песню. Столы потихоньку пустели, но угощений всем всё равно хватит до утра.
