Нужно было срочно остановить червя, Паша ни на секунду не сомневался, что у этой туши хватит мощи, что бы проломить стены пещеры и обрушить на все живое ее своды. Тогда он принялся методично вырезать коричневатую опухоль, не обращая внимания на слизь, заливающую руки и клинок. Рыться во внутренностях многотонной туши долго не пришлось, камень засел не глубоко, почти на поверхности. Белый, с двумя красными прожилками, он был величиной с каштан, и лишь чудом попал Паше в руку. Как только Паша извлек камень из плоти червя, тот, без всяких предсмертных судорог и агонии, замер. Умер он моментально, и пока Паша слазил с него, ему показалось, что червь сдувается.
– Вот и все, – улыбаясь, паша стряхнул слизь с меча, – Еще чуть-чуть и оно бы протаранило стену.
Стена была действительно близко. А слизь была слишком тягучей, чтобы ее можно было просто стряхнуть. Чувствуя пощипывания кожи, Паша справедливо предположил, что внутренности червя могут быть ядовиты для человека, а потому быстро очистился от них с помощью магии.
– Теперь пора отсюда как-то выбираться, – заявил Паша, – Думаю, ничто не мешает нам пройти той же дорогой.
Проходя мимо домов, они добили еще трех карликов, которые казались последними жителями этой деревни. Однако возле самой лестницы их ждал еще один, облаченный в коричневую рясу, с лицом, испещрённом глубокими бороздами морщин. Одной рукой он опирался на деревянный посох, а другой рукой держал за ногу того самого бритоголового воина, что устроил пожар.
– Стой, – карлик заговорил первым, чем очень удивил всех.
Паша уже примерялся, как бы поудобнее разрубить старого, но могучего карлика. То, что карлик был старым, Паша понял по морщинам и знанию языка, наверняка этому созданию понадобилось немало времени, чтобы изучить человеческую речь. Силу же выдавала борозда, которую оставляло за собой увесистое тело бритоголового.
– Стой, человек, – снова попросил старик, – Ты уничтожил мой дом, моих сородичей и мое начало, но я пришел говорить с тобой.
– О чем? – Паша говорить не хотел.
– Тот камень, что ты забрал, это сердце моего народа, его жизнь, – ответил карлик, – Если ты заберешь его, мой народ исчезнет полностью. Я – последний, кто остался в живых, я чувствую. Но я могу возродить свое племя, если ты отдашь мне камень.
– Ты мне предлагаешь спасти вас, после того, как я приложил все усилия для вашего уничтожения? – резонно заметил Паша.
– Я пощадил вашего друга, я не стал нападать на вас, хотя мог бы, – старик говорил без угрозы в голосе, – Потому что каждый заслуживает пощады.
Паша проигнорировал его слова. Он чувствовал силу, но не страшился ее.
– Это не мой друг, хотя он здорово помог мне, – ответил Паша, – Однако, ты и твой народ являетесь угрозой для моего народа. И мой долг эту угрозу уничтожить.
– Хм, тогда тебе следует уничтожить и весь твой род, и себя самого, – лицо старика искривилось в подобие улыбки, – Кто ты такой, что считаешь себя вправе решать судьбы целых народов? Ты ли создал их? Нет, ты всего лишь человек. Но я стою перед тобой, а в моем лице целый народ и судьба его в твоих руках. И я дам тебе право выбора. Ты считаешь меня выродком, чем-то, что хуже тебя и не имеет права на жизнь. Но кто из вас смог бы так же отдать свою жизнь в руки того, кому бой не был проигран? Взгляни в мои глаза, там нет страха. Там есть лишь надежда на твое благоразумие. Вправе ли ты лишить жизни целый народ?
Старик шагнул вперед, выставив грудь, будто подставляя ее под удар. Глаза его не излучали ничего, ни ненависти, ни страха, ни любви, только безмятежность. Старик, казалось, ничего не ждал. Не стал ждать и Паша, клинок, так и не спрятанный в ножны, легко пронзил грудь карлика, незащищенную ничем, кроме рясы. Лицо старика не исказилось удивлением, как ожидал Паша. Не проявилось на нем и ужаса, льстящего убийце. Оно осталось таким же равнодушным и безмятежным, как прежде.
– Я человек, – с гордостью, достойной королей, сказал Паша поверженному карлику.
– Думаю, он хотел услышать это до того, как ты пронзишь его мечом, – глядя на старика, сказал Мигэль и пошел прочь, наверх.
Ясмина лишь хмыкнула, и пошла за эльфом. Паша поплелся за ними, на него накатило чувство вины, вины за доблестное и неукоснительное исполнение долга. Долга перед людьми, нуждавшимися в помощи, которых он вызвался защищать. Укоризненный взгляд уперся в него из ниоткуда, будто весь мир смотрел на него и не понимал, винил и, казалось, презирал.
