Это было нечто. На Юлю смотрели как на камикадзе. Немного с жалостью и с осуждением. Ну, надо же, такая дурища. Теперь ведь «Илюша» и на остальных может зло сорвать. А они-то ни в чем не виноваты… они-то на все согласны…
Юля молча собрала свои вещи и вышла.
Дома ни слова не сказала, хотя извелась вся. А в понедельник также молча, как ни в чем ни бывало, вышла на работу. Встретив ее в редакции, Илья Моисеевич остановился, на миг замер, глядя на нее в упор, затем как обычно поздоровался и пошел дальше, тоже сделав вид, что ничего не было.
Тема была закрыта, и, как ни странно, без каких либо последствий для Юли, чем многие, кстати, были удивлены и возмущены.
За спиной у нее шушукались: «Вот как оказывается здорово строить из себя великую святую! Ага, другие пусть вкалывают, а ей нельзя в воскресенье работать, ибо Бог запретил. Ей, видите ли, в церковь надо. Как удобно верить в Бога! И зарплату получать наравне со всеми! Красота!»
В конце концов, кто-то пустил слух: «она с ним спит».
«А-а-а, ну, тогда понятно», – сделали многозначительные глаза издательские кумушки и смирились.
Ну, что ж, раз она со стариком поладила, и никто при этом не пострадал, то молодец. Постель – это далеко не новое решение многих проблем.
Что удивительно, через год-другой-третий коллектив полностью обновился. Из старого состава остались лишь Юля и сам главред.
А остальные, безотказные и непринципиальные, послушные, готовые в огонь и в воду, потихоньку были под разными предлогами тихо-мирно списаны на берег, и на их место взяли других, и на других условиях.
Океанский лайнер вышел из гавани в открытое море, а там буксир ему больше не нужен. Дальше он поплывет сам, уплывет в ту самую, обещанную команде буксира прекрасную жизнь, ради которой они столько всего претерпели: рвали себе жилы, рушили семьи, обрывали связи, забывали обо всем, и тащили, тащили, тащили этот огромный корабль, веря, что он возьмет их туда, за далекий горизонт.
Но нет, буксир нужен только в гавани, для маневра и разгона, а дальше он бесполезен. Их просто использовали, а потом оставили, как балласт. Ничего личного, просто бизнес.
Юля не сделала большой карьеры, да она к ней и не стремилась. Но в профессии она состоялась, заслужила доброе имя и популярность среди читателей. И обещанные материальные блага получила в полной мере.
С Ильей Моисеевичем у нее сложились прекрасные отношения. Про старый конфликт они никогда не вспоминали. Она традиционно брала отпуск на Страстную неделю, чтобы подготовиться к Пасхе, и он традиционно каждый раз подшучивал: – Что, будешь грехи замаливать?
Он уже давно называл ее на ты.
– Буду, конечно, – улыбалась она в ответ.
– Ну-ну, ну-ну, только не увлекайся, а то еще в монахини подашься чего доброго. Кто тогда твою колонку вести будет? Я что ли?
– Не волнуйтесь, в монастырь с малыми детьми не берут, – успокоила она. – У меня младшенькому только три.
– Вот это очень радует, честное слово. Ну, иди, молись, и за нас грешных тоже.
– Обязательно.
В этот раз было все как обычно. Илья Моисеевич так же шутил, подкалывал, только выглядел не так весело, как обычно.
– Скажи, Юля, – вдруг сказал он очень серьезно, и в его голосе послышалось напряжение, – а почему ты веруешь в Христа? Это же абсурдно?
– Потому и верую. Человеку такого не придумать, – ответила Юля.
– Мда-а…верую ибо абсурдно…[6] мда-а…
– Что? – не поняла она.
– Ничего, – махнул он рукой, – это я так, сам с собой. Кто знает, может, евреи тогда и ошиблись… человеку свойственно ошибаться, не так ли? Еррарэ хуманум эст…[7] Ладно, ступай, Юля, ступай.
И вот она в отпуске, убирала-намывала и украшала вместе с детьми квартиру, пекла куличи, ходила в храм, но ее все чаще и чаще мучил вопрос: а примет ли Господь её Пост? Она-то сама, будь на Его месте, ни за что бы ни приняла. Хорошо, что Он другой…
Из-за этих мыслей и в церковь собиралась с тяжелым сердцем. Для всех этот Великий Праздник будет заслуженным. Люди потрудились, поусердствовали в своей вере, говели, творили добрые дела, и теперь с радостью примут Пасху, а вот она, Юля, не достойна этой радости, ибо больше была озабочена не спасением души, а мирскими заботами и суетой.
Потихоньку делая домашние дела, Юля сновала по квартире и чувствовала, как камень на душе становится все тяжелее
Она положила в сумочку все необходимое, проверила на месте ли права, и вышла из дома. До начала службы был час с четвертью. Это с большим запасом. Не могла она в такой день, в Страстную Пятницу опоздать на службу.
Доехала быстро, как по зелёному коридору. Пристроила машину под дерево, в тенёк. У ворот стоял нищий. Он заулыбался ей навстречу. Она его тоже знала, встречала здесь уже несколько лет каждое воскресенье. Поискала в машине и в кошельке – мелких денег не оказалось. Она положила в жестяную коробочку крупную купюру. Ради грядущего праздника.
Когда они с Валерой только становились на непростой путь православного человека, Юля однажды с раздражением спросила духовника:
