В тот же миг в зал вошли мои спутники. При виде отца Георгия Айтматов поднялся и почтительно сложил руки, не зная, как его приветствовать. Жестом восточного хозяина пригласил обоих за стол:
– Угощайтесь! Мы как раз о православии говорить начали. Христианство породило величайшую, несравненную культуру и потому так меня влечёт, хотя по рождению я мусульманин. Мне интересно, как вы, японка, пришли к иконописи? – повернулся он к Фусако.
Я переводил её рассказ. Айтматов выразительно поглядывал на японку, глубокими кивками выражая одобрение.
– Ещё одно подтверждение великой миссии христианства на земле. А вы святой отец? Вы ведь являетесь продолжателем традиции Рублёва, Дионисия.
Не помню, что ответил отец Георгий. Мы мирно пили чай, по жаре он пришёлся очень кстати. В голове вертелся вопрос, который занимал меня уже много лет. Я выждал момент:
– Чингиз Торекулович, года три назад я услышал о вашем новом романе «Богоматерь в снегах». Он уже закончен, напечатан?
– Нет, не закончен. Не все замыслы легко осуществляются… – в голосе мелькнула грусть.
– Судя по названию, этот замысел касается России, православия?
– Скорее, Болгарии. Там, в заснеженных горах происходит чудо. Но замысел мой и о России тоже, о войне против человечности, о православии… – он помолчал. – В нём много моих сокровенных размышлений. С тайной веры и любви связана единственная надежда на спасение цивилизации.
– Я читал «Буранный полустанок», «И дольше века длится день». Вы в них великие вопросы поднимаете, всечеловеческие. Очень хочется, чтобы вы завершили этот роман!
Айтматов дружелюбно кивнул:
– Да, хотелось бы. Это роман-предупреждение. Будущее может стать гибельным для нас всех… Ну, простите, мне пора! – он обвёл всех пристальным взглядом, поднялся из-за стола и проводил нас до дверей гостиной.
Всю обратную дорогу я благодарил отца Георгия. Он удовлетворённо кивал:
– Интересный человек. Пишет роман о Богоматери, а сам, наверное, коммунистом остался. Удивительно, что в России происходит.
– Очень надеюсь на его поддержку. Всё-таки он не только писатель, а общественный деятель, дипломат.
По дороге мы остановились у булочной, и я купил три круассана. Денег, чтобы пригласить моих спутников пообедать в кафе, у меня не было.
Наутро Фусако уехала автобусом в Париж. Через два дня вслед за ней засобирался отец Георгий. В благодарность ему я наточил старую косу и скосил траву на лужайке между домом, церковью и колокольней. Шла середина августа, пора было и мне возвращаться в Париж. К внушительному списку почётных членов ассоциации «Resurrection» добавилось ещё одно яркое имя. Я был преисполнен надежд. Кто бы мог знать, что спустя неделю Россия взорвётся от ельцинского переворота.
В Сергиевское подворье мы вернулись под вечер. Распростившись с отцом Георгием, я отправился в общежитие семинарии. В гулком коридоре второго этажа на глаз определил знакомую дверь, постучал и произнёс по-французски:
– Можно войти?
– Entrez!4 Тьфу-ты, кого это принесло? – донеслось через дверь вместе с торопливыми шагами. – О-о! Опешил Андрей и дружески хлопнул по плечу. – Привет, дорогой! Из скита вернулся?
– Только что. Да-а, познакомил ты меня с Дроботом, дал путёвку в жизнь скитскую! Я тебя наугад нашёл, примагнитило к двери.
– Что ж, здесь у меня место особое. Намоленное, надуманное… – он величаво ухмыльнулся. – Проходи, пообщаемся за кружкой парижского чая.
– Насчёт надуманности хотел спросить, – сходу начал я, – над чем сейчас думаешь? Или о чём?
– Временно ни о чём. Точнее, о времени.
– Богословие потери времени и обретения себя. Мне это знакомо.
Андрей довольно улыбнулся:
– Мне нравится твой подход. Жаль, не хочешь ты поступать в наш семинариум. Вышел бы из тебя продолжатель парижской школы богословия.
– Не люблю я продолжать, люблю начинать.
Андрей усмехнулся и налил мне чаю:
– Крепкий. Ты как? Приемлешь крепкие напитки?
– Вполне. Я крепкий.
– А что ты можешь? – мысленно спросил он.
– Кое-что могу, – про себя ответил я.
– А великорусским литературным владеешь? – настаивал он взглядом.
– Зипун тебе на язык, – молча ответил я.
Тот вечер оказался разминкой для наших будущих встреч и разговоров. О московских художественных подпольях, моём религиозном диссидентстве, поиске веры, который закончился многолетним поиском работы. И главное – о философии, культуре, литературе. На прощанье Андрей протянул мне самиздатовский текст:
– Это моя пьеса. Хочу, чтобы ты её прочёл.
Пачка машинописных страниц, сшитая пластмассовой пружинкой. На титульном листе было написано, что-то про серафимов. Эта вещица затерялась, не оставив следа в памяти. Помню, через неделю я заявил Андрею, что заворожился текстом. Но по мере чтения он породил во мне свою пьесу.
– Нужно её лишь записать, а потом дать тебе прочесть.
Андрей ухмыльнулся:
– А я при прочтении этой пьесы должен на ходу сочинять свою новую?
– И дать мне её прочесть. И все повторится вновь.
– Пиши, буду ждать!
Шутка осталась шуткой. Лет через пять Андрей напечатал в Париже повесть «Ангелология». Пьеса превратилась в прозу.
