планета с темными материками и узкими морями, в пятнах коричневого и серого, и всего одна волнистая лента, сверкающая, пестрая, идет от лазурного морского берега к лиловым заснеженным вершинам;
неровный зигзагообразный городской пейзаж со множеством грязных хижин, небоскребов, домов на сваях с просвечивающими куполообразными тростниковыми крышами;
мозаика лиц, странно соединенных клювов, челюстей и раздутых трубок, которые, неестественно извиваясь, казалось, кричат в каком-то настойчивом, лихорадочном безумии.
Это впечатление длилось всего несколько секунд. Потом исчезло. Онемев от потрясения, Хэмиш искал спасения в логике. В научных теоретизированиях.
Путаница искаженных образов… хаотически накладывающихся… возможно, это остатки голографической памяти. В отличие от Гаванского артефакта наш дает лишь несколько фрагментов, уцелевших после того, как эту штуку повредили.
Возможно – примитивные художники, которые пользовались сухими красками и камнями, чтобы придать объекту вид, достойный поклонения, и не понимали, какой ущерб причиняют… или еще раньше, когда кристалл упал на Землю.
Разбитый, поврежденный, не способный внятно общаться, он, возможно, может передавать только краткие картины неясного хаоса и изображения существ, словно пришедших из сна. Достаточно, чтобы привести наших предков в ужас мыслями о смерти. Ну или вдохновить другие племена на изготовление собственных кристаллов в тщетных попытках воспроизвести силу первого. Неудивительно, что олигархи, например Руперт, считают, что опасно делиться этим с легковозбудимыми массами.
Хэмиш перенес внимание на Глокус-Вортингтона. На несчастное лицо этого человека.
Но разве Руперт не сказал сейчас кое-что? Что эти изображения появились только прошлой ночью? Может быть, череп вовсе не просыпался… кроме редких искорок… и лишь несколько часов назад…
Но… почему сейчас?
Хэмишу нетрудно было сформулировать самую очевидную гипотезу.
О Боже!
