Баня у Белова находится прямо в доме, и нам не приходится выходить на улицу, что очень радует, потому что снова мерзнуть не хочется. В небольшом предбаннике очень тепло и уже витает самый вкусный запах горящих дров. Здесь располагается диванчик со столом, маленькая кухонька с парой шкафчиков и крючки для одежды. Из предбанника ведут еще две двери: в парилку и в помывочную с душем.
— Ты можешь раздеться в помывочной, там есть простынь, чтобы обернуться и скрыть то, что я и так знаю наизусть.
Белов окидывает меня взглядом с головы до ног, и я, едва сдержав раздражение, спешу скрыться за дверью, пока снова не ляпнула что-нибудь и мы не поругались. Все-таки согреться мне хочется гораздо больше.
Быстро раздеваюсь, заматываюсь в простынь и возвращаюсь в предбанник, где меня ждет Тимур уже в одних облегающих трусах, демонстрируя свое высокое, мускулистое тело. А вместе с ним и все эти бицепсы, трапеции и чертовы грудные мышцы. С другой стороны, ну не думала же я, что он пойдет в парилку в шубе? Но мой мозг снова переключается на его тело, и я плохо справляюсь с тем, чтобы скрыть, как я разбираю этот проклятый голый торс на кубики. Я почти слышу радостный крик своей матки, которая в присутствии Белова действительно становится бешеной. И, как по закону подлости, я конечно же смотрю на его пах. Впечатляющий даже в спокойном состоянии. Проклятье. Мои щеки опять моментально вспыхивают, а между ног начинается глобальное потепление.
Ну не мог же Бог обделить такого ловеласа хоть в чем-то.
Прочистив горло, я неловко поправляю на груди простынь и отвожу глаза, после чего слышу, как Тимур прокашливается:
— Эм, проходи, кхм, в парилку и ложись на живот, только спину открой.
Я юркаю перед ним в дверь, укладываюсь, как он сказал, и отворачиваю голову к стене. Медленно выдыхаю и, зажмурившись, прикусываю губу. Твою мать. Как же неловко. Он точно видел, как я пялилась.
Саша, ты когда-нибудь перестанешь позориться?!
Но, кажется, в его присутствии это уже входит в привычку. Вот только как бы я себя ни ругала, какие бы установки себе ни ставила, справиться со своей реакцией на Тимура я просто не в силах. И никогда не была.
Слышу, как он входит, бренчит чем-то, а потом раздается громкое шипение, и парилку заполняет горячее облако пара с божественным ароматом березового веника.
По телу бегут приятные мурашки, но это ничто по сравнению с тем, когда Белов начинает разгонять надо мной веником горячий воздух, а потом оглаживать им же мою спину и ноги. Затем следуют легкие похлопывания, которые, я знаю, скоро станут интенсивнее, и я просто не в силах сдержать стон удовольствия. Он вырывается из меня так громко, что Тимур прекращает все действия.
Я жду, что он продолжит, но ничего не происходит, тогда я поворачиваю голову в его сторону и непонимающе бурчу:
— Белов, почему ты остано…
Но тут же замолкаю, потому что мой взгляд упирается во внушительный бугор, скрытый знакомыми мне облегающими трусами. Сглотнув, я медленно поднимаю взгляд к напряженному лицу Тимура, игнорируя то, как тяжело он дышит, а в следующее мгновение сталкиваюсь с его жестким пылающим взглядом. И… Господи… Меня накрывает такой волной жара, что выплыть и спастись просто нереально. И, похоже, под этой волной оказалась не только я.
Тут уже я не выдерживаю и буквально подрываюсь и присаживаюсь, взволнованно комкая на груди простынь, не упуская из вида, как на его сжатых челюстях играют желваки.
Белов выдыхает сдавленное ругательство и, упершись руками в полку по обе стороны от меня, качает головой.
— Прости, Санек, переоценил я свои силы, — произносит он глубоким низким голосом и берет меня в плен своего тяжелого взгляда. — Видимо, не сдержу я своего обещания.
Мое дыхание становится поверхностным, в ушах шумит ускоряющийся до предела пульс, и я едва делаю еще один глоток воздуха, прежде чем его губы обрушиваются на мои в обжигающем поцелуе. Я даже не успеваю предпринять жалкую попытку оттолкнуть Белова, но все равно пытаюсь, добиваясь лишь того, что он зарывается пальцами мне в волосы, сжимает их и заставляет сильнее запрокинуть голову, чтобы углубить этот чертов поцелуй.
За жалкое мгновение все мои нервные окончания вспыхивают, и я чувствую отголосок жара в пульсирующем клиторе, который сжимается сильнее, когда поцелуй Тимура становится решительнее и агрессивнее. Он целует меня с такой потребностью и голодом, что у меня спирает дыхание и мне становится страшно от поднимающихся со дна давно забытых эмоций.
Голос разума жалобно кричит в уголке сознания, что я должна снова попробовать оттолкнуть Тимура, но этот голос сейчас настолько тих и слаб за ревом пламени возбуждения, что я отбрасываю все сомнения в сторону.
Я устала отрицать свои эмоции и чувства, устала бороться с собой. Сегодня я позволю себе быть собой и поддаться тому, от чего столько лет сознательно отказывалась.
