— Не вместе. Ну хватит допросов, мама. У нас с Ритой не происходит ничего, о чем бы тебе нужно было знать.
Я вслушиваюсь в его голос, такой родной, такой знакомый, но он говорит такие ужасные вещи, что я жалею, что не глухая.
Почему я не оглохла в ту же секунду, как открыла эту дверь? Лучше бы я не слышала ни одного слова из того, что они тут наговорили.
Черт меня дернул уйти с работы пораньше. Так хотела сообщить ему новость…
Зачем побежала за той девчонкой? Если бы я просто позвонила в домофон…
Так и продолжала бы носить розовые очки и верить в силу любви.
Пячусь назад, толкаю спиной дверь и, выскользнув, тихо закрываю ее за собой. Аккуратно, без щелчка — какая удача, что у Потемкина совершенно бесшумная дверь и замок.
Прохожу мимо лифта и спускаюсь пешком по лестницам, даже не замечая этого.
Прижимаю к себе сумочку с использованным тестом на дне. Еще сутки он будет показывать заветное "Вы беременны. 2–3 недели", но вся моя радость от этого события померкла, сдулась, стухла. Ее украли два человека, сидящие и обсуждающие мою незначительность, на чужой кухне в чужом доме, который я, по наивности и непомерной глупости почти считала своим.
Нашим…
Я была счастлива здесь. Пусть всего "2–3 недели", но была.
А теперь… Как он сказал: "общие дела?" Так вот, теперь дело сделано, и Надежде Ивановне, действительно, не о чем беспокоиться. Я здесь не задержусь.
Толкаю дверь подъезда и выбегаю на улицу. На воздух.
Вдыхаю полной грудью, надеясь воздухом унять спазм в груди, который сдавливает, мешает дышать.
Захожу во двор соседнего дома — тут меня не увидят — и сажусь на качель на детской площадке. Медленно раскачиваясь, пытаюсь понять, как оказалась в такой дерьмовой ситуации.
Еще десять минут назад бежала, окрыленная, преисполненная любви, надежды и щемящего счастья, к своему Кириллу, чтобы сообщить ему, что мы беременны! А сейчас, обманутая и раздавленная, пытаюсь не допустить, чтобы мое сердце разлетелось на осколки. Осколки тех самых любви, надежд и счастья…
Как же жжет в груди, в нее будто воткнули раскаленный кинжал!..
Невыносимо.
Что мне теперь делать? Как справиться с болью?!
А мой ребенок?..
На качелях я остаюсь долго, раскачиваюсь, как маятник, приходя в себя и приводя в порядок голову. Она трещит от обилия мыслей и вопросов. Ко всем — к Кириллу, к себе, к Вселенной.
Но и потому, что я не хочу никуда идти. Не хочу возвращаться к ним, не хочу никогда больше их видеть — ни лицемерного Потемкина, ни его мстительную мать.
А когда-то я думала, что нравлюсь ей. Кирилл мне говорил, но теперь я сомневаюсь во всем, что он мне когда-то говорил.
Лжец! Он пел мне и про то, как он хочет ребенка, как мечтает, чтобы тот был похож на меня, и что ему плевать, мальчик это будет или девочка…
Хотя почему лжец?
Он вполне может хотеть ребенка, но кто сказал, что он хочет его со мной?
Внезапная догадка пронзает острой иглой: может, это был его план — дождаться, когда я рожу, и забрать у меня малыша?! Может, поэтому он согласился на мое предложение и держал меня рядом, а не из-за большой, за годы неиссякшей любви, которую я себе придумала?!
Боже, какая я непроходимая дурища!
Я так хотела, чтобы Кирилл тоже меня любил, что поверила в это!
Мне соврало крышу от пары слов любви, оброненных в порыве страсти, и я поверила в них. Вцепилась в эти слова обеими руками и уже видела нас счастливой семьей. Кирилл, я и наш ребенок.
Кирилл ведь тоже говорил мне о семье, только я, идиотка, не поняла, что он не имел в виду меня. Я не вписываюсь в его идеальную картину семьи. Не вхожу в его планы…
Ну уж нет!
Вскакиваю с качелей. Я не отдам тебе своего малыша, Кирилл Потемкин. И сделаю все, чтобы ты никогда о нем не узнал.
Подгоняемая решимостью, покидаю детскую площадку, но иду не домой, то есть не в дом Кирилла, а в аптеку на углу.
— Ты почему грустная сегодня, цветочек? — встречает он меня, когда я вхожу в квартиру.
На этот раз я позвонила в видеодомофон, и он, как обычно, ждет меня у двери.
Мне даже не нужно притворяться, разыгрывая грусть. Я ее чувствую.
Сняв обувь, ставлю на комод для обуви надорванную коробку с прокладками — одну выбросила в урну у соседнего подъезда. Делаю я это молча.
Как ни храбрилась, ни настраивалась, но, стоило ему заговорить, этим своим заботливым нежным голосом, в котором по-прежнему читается любовь, хоть я знаю, что это не так, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться. Ком, мгновенно образовавшийся в горле, разрастается до размеров небольшой планеты, и я даже не пытаюсь его глотать.
Слезы все же выступают, но Кирилл понимает их иначе.
— Брось, Маргаритка, — улыбается, притягивая меня к себе. — Это ерунда же. Ну, из-за чего ты расстраиваешься? Пройдут твои дни, и мы попробуем снова. И снова. И снова, если потребуется. Ну ты чего?
— Ничего, — отстраняясь, выдавливаю из себя улыбку. — Но мы не попробуем. Я уезжаю.
— Уезжаешь? — он убирает руки.
Резко. Как от чего-то гадкого, вроде таракана.
Лицо сразу становится жестким. Непроницаемым.
