— Конечно я! А кто же еще? — равнодушно бросил. — Все было так давно, — усмехнулся он. — А мне все время кажется, что наша компания с Щенковым разбежалась временно, как бы понарошку, что не сегодня-завтра все восстановится. У тебя такое бывает? — неторопливо обошел меня, не забывая поглядывать на мои голые ноги.
Это вгоняло меня в краску.
— Нет, — вздохнула, чтобы успокоиться.
— А знаешь... мы ведь с ним почти не общаемся. Уже несколько лет. Так, просто перекинемся парочкой слов когда надо и все.
— В чем же дело? — сложила руки перед собой.
Он смотрел так проникновенно, что мне невольно хотелось отвести этот взгляд.
— Во многом. И в тебе тоже. Когда его напарник позвонил мне, и попросил об услуге, я все же сомневался, ты ли это, но когда увидел… сразу спросил себя, судьба ли это или совпадение?
Я молчала, подбирая слова.
— Понятно. Вот значит какими делами занимаешься на досуге? Похищаешь людей?
— Нуу, и такое бывает. Мы с Щенковым дорогами разными пошли. В Питер вместе приезжали. Потом разбег споймали! Он как всегда стал играть белого, а я черного ферзя. Вот только суть у нас с ним одна. Та же самая. А вообще, это так на тебя похоже! — он звонко рассмеялся.
— В каком смысле? — спрашиваю, изогнув бровь.
Он улыбнулся, как будто мой вопрос был предсказуемым.
— Ничего не замечать у себя под носом, — посмотрел на меня каким-то невыносимым взглядом. — Особенно того, во что ты превратила дружбу двух отличных пацанов... "сохли" по тебе оба!
— Что? — я так удивилась, словно он намекнул, что у меня три ноги. — Я Щенкову никогда не нравилась! — отрицательное качание головой было довольно красноречивым. — Он устраивал мне ловушки, пускал мерзкие слухи… позорил меня столько раз…
Он почему-то снова заулыбался.
— Я пускал эти мерзкие слухи…
Будто кипятком ошпарили…
— Да? — в моем голосе послышалась какая-то детская обида или, может быть, какое-то другое, внезапно вспыхнувшее чувство.
Зря зря зря зря зря зря… раскачивалась эта лодочка.
— …ин-интересно, — от волнения я стала заикаться, что случалось со мной крайне редко. — когда именно, я должна была понять, что нравлюсь вам? — сощурила глаза, словно от яркого света, хотя в комнате было темно. Все вопросы казались отныне получившими ответы. — Может быть, когда вы убедили директора школы, что я приношу в школу лесбийские журналы, и меня два раза позорно обыскивали при всем классе?
— Ну, возможно, я так сказал, просто из вредности, — выполняя привычную процедуру, Хмурый взял графин с виски. Налил в стаканы, себе плеснул немного. А вот мне налил почти до верха. И добавил пару кубиков льда.
— Ах, вы из вредности давали мне новую кличку каждую неделю? — разозлившись в ответ на “просто”, я принялась тараторить. — “Цыплячьи коленки”, “мешок с ливером”, “мусорное ведро”... И то не так, и это не так, и ходить не умеешь, и вообще уродина кривая… Да я смотреть на себя в зеркало не могла!
Почему не удавалось вытравить из души и сердца эти страницы прошлого? Данный факт вызывал порой досаду, порой — сожаление. Наверно потому что плохие воспоминания из детства не походят ни на болезни, ни на раны, скорее, на те кожные трещины, что не зарастают, потому что зарасти им нечем...
— Да ты на взводе, детка, — он поднял на меня высокомерно-насмешливый взгляд, отчего я второй раз за день почувствовала себя букашкой.
— Я тебе не "детка"! — мрачно осадила его.
Своей нарочитой расслабленностью, словно зверь перед прыжком, вальяжностью и размеренностью он заставлял нервничать.
— В школе всегда за что-то дразнят, Богдана.
— Мгм… за что-то? — горючими слезами закипали глаза. Демоны воспоминаний, немного приглушенные за прошедшие годы, снова показали свои клыки. — Как тебе легко говорить. А мне было совершенно не легко, когда в седьмом классе от меня шарахались одноклассники, потому что считали, что на зимних каникулах, я якобы сделала аборт от двоюродного дяди…
Выдохнула и замолчала, потому что он смотрел на меня так взыскательно, словно это я ему денег должна за моральный ущерб. Причем сумму как минимум с приличным рядом нулей.
— Да… мне припоминается, было такое, — он снисходительно качнул головой. — Ха! Щенков мне тогда хорошенько за это двинул по морде! Прозвучит нахально, но зато к тебе никто не клеился.
Ох! Чего мне стоило самой не двинуть ему в бритую челюсть или промеж рог! Не знаю, какие резервные силы меня сдерживали, но я этого не сделала, ибо ощущался риск стать удобрением для кладбищенской почвы раньше срока. Ф-фух, как заныло в груди! Не имея никакой возможности выплеснуть распирающую грудь обиду, взяла в руки стакан. Жидкость горчично-янтарного цвета полыхнула в лучах лампы. А больше всего я злилась даже не на Хмурого или Щенкова, а на себя саму: почему я так придаю значение давно произошедшему? Гордыня и себялюбие взвыли: за что это они так со мной, такой хорошей? Себя жалко? Как говорил психолог: нужно почаще в жизни плакать… для того, чтобы в такие уродливые моменты быть спокойней, выносливей, сильней.