Моисеев пошел к своим. Он подошел к Спицыной и все ей выложил. Он говорил, не вынимая рук из карманов и холодно глядя на девушку взглядом исследователя.
Своего он добился: она расплакалась и ушла в туалет.
Вернулась она нескоро, потухшая и осунувшаяся. Витя торжествовал. Он сделал то, что хотел, и результат превзошел ожидания.
***
На следующий день после смерти Жени приехал отец: небритый, мятый, седой, с трясущимися руками и сизым алкоголическим носом. Его поселили в общаге, на втором этаже. Он приходил в комнату сына дважды: первый раз – до похорон, второй – после. И в тот, и в другой раз он был пьян, но не сильно. Сначала он отказывался брать деньги: есть, хватит, а после все-таки взял. Пусть у него руки отсохнут, если хоть копейку пропьет. Это для Жени, для родненького сыночка, которого нянчил с пеленок. Как радовались мама и папа его первой улыбке, первому слову, первому шагу! Теперь его нет. Нашего малыша нет. Как с этим жить?
После похорон он забрал вещи Жени. Забрал все, даже шариковые ручки и ластики, сложил в два баула и, тихо заплакав, пошел, волоча их по полу. От помощи отказался.
Слава рассказывал, что несколько лет назад отец Жени работал главным инженером на Купинском элеваторе. Он пил в меру, по праздникам и выходным, и был уважаемым человеком в маленьком городе Купино. Его супруга пила крепко. Не просто пила, а погуливала по пьяни, о чем знало полгорода. Муж уговаривал ее лечь в клинику, пару раз бил крепко, а в итоге тоже стал пить, чем дальше, тем больше. Пил по несколько дней. Начальство вело с ним душеспасительные беседы, ограничиваясь неофициальными предупреждениями, но однажды – когда он пил больше недели – чаша терпения переполнилась. «Сам понимаешь, так продолжаться не может. Если вылечишься – вернешься». Он не вылечился. И даже не пробовал. Он катился вниз по наклонной. Пил много, мало работал (грузчиком и разнорабочим), а после смерти супруги допился до белой горячки. Пропив все в доме, он продал и сам дом, добротный, бревенчатый, построенный отцом четверть века назад, купил у цыган халупу, вросшую в землю по самые окна, и стал пить на разницу. Пил в одиночестве, запершись в доме. Пропил все, до последней копейки. На похороны Жени деньги дала мать Славы Брагина. Она боялась, что он их пропьет, хотела поехать с ним, но заболела и не поехала.
Деньги он не пропил.
Он скажет Ане сегодня. Хватит лжи и двуличности. Он не хочет так жить. Жизнь не для этого. Старый привычный мир встанет с ног на голову, и он никогда не вернется обратно. Страшно? Да. Он потеряет семью и получит взамен будущее без лжи. У него нет сомнений в том, что это правильный путь, но холодеет сердце, когда он смотрит вперед. Он слышит вкрадчивый внутренний шепот, подсказывающий, что лучше ничего не менять – и борется с искушением.
Он не сразу вошел в подъезд.
Вдохнув теплый июльский воздух, он почувствовал запах цветов, высаженных на клумбе возле подъезда, услышал, как поет птаха в кроне тополя, как ей вторит другая, увидел травинки, веточки, листики, камешки, почувствовал жизнь, себя в этой жизни – и мгновением позже понял, что именно так он видел и чувствовал, когда был маленьким. Для взрослого это фон, а для ребенка – яркое полотно жизни, где все интересно, каждая мелочь, и есть время на познание и созерцание. Что стало со взрослым? Что с ним? Он словно зарос хитином, не чувствует и не слышит. Он жив, но жизнь проносится мимо.
На площадке резвились дети.
Пришла чья-то мама. Стройная, симпатичная, в длинном полупрозрачном платье, с распушенными светлыми волосами, она что-то сказала мальчику лет семи, лазившему по шведской стенке. Кажется, его зовут Игорь. Он гуляет с няней. Вон она, пухлая рыхлая женщина.
Он что-то ответил.
Развернувшись, мама пошла к подъезду.
Довольный тем, что его оставили в покое, сын забрался выше на несколько перекладин.
Через минуту он решил спрыгнуть оттуда.
Он крикнул что-то, привлекая внимание сверстников, и прыгнул с высоты полутора метров.
Приземлился он неудачно: на одну ногу, на внешнюю поверхность ступни, и упал в пыль на бок.
Заревев в голос, он кое-как сел. Попробовал встать, но не смог.
Вывихнул ногу?
Александр пошел к детской площадке.
Мальчик сидел, опершись на руку, и исходил криком. К нему спешили, охая, женщины, а дети, собравшиеся вокруг, на расстоянии в полтора-два метра, смотрели на него молча. Ближе всех стояла светлая девочка лет трех, с двумя хвостиками и с куклой в маленькой тонкой ручке. Когда Александр приблизился, она взглянула на него снизу вверх серыми испуганными глазами.
Мальчик снова попробовал встать и заревел пуще прежнего.
Поставив портфель, Александр присел рядом на корточки.
Подоспела и няня. Испуганная и растерянная, она взяла мальчика за руку и от шока не знала, что делать.
Александр поднял мальчика. Сухонькая старушка пробормотала: «Господи, помилуй!» и трижды перекрестилась. Женщина в ситцевом платье охнула. Кто-то сказал: «Понастроили тут. Дети поубиваются».
– Пожалуйста, возьмите портфель, – сказал он няне.
– Что?
– Портфель, говорю, возьмите!
– Да, да, конечно.
