C-dur полностью

На втором экзамене Женя взял билет, пошел отвечать на вопросы, но не смог и двух слов связать. Если бы препод по банковскому делу был человеком, он, возможно, и вытянул бы его на троечку с минусом, но, будучи редкостной сукой, он и пальцем не шевельнул. Самодовольный наглый пройдоха со сломанным носом, он был жаден до денег, а эмпатией не отличался. Он брал взятки, а однажды дошел до того, что продал другу-банкиру, вдруг возжелавшему стать кэном, незаконченную диссертацию своей аспирантки, охладевшей к аспирантуре. Он терпеть не мог Женю. Это было взаимно. Как-то раз Женя сказал, что банкиры – скучные черствые люди и он никогда не станет банкиром.

Женя никем не станет. Его больше нет.

Полгода назад у него умерла мать. От рака легких. В течение многих лет она ежедневно выкуривала две пачки, врачам говорила, что ее матери семьдесят пять, а она смолит «Беломор», так что идите, мол, лесом, граждане эскулапы, и вдруг – рак. Он сожрал ее за год. Женя поехал на похороны, а вернувшись, неделю не показывался в институте. Он сидел в комнате, молча смотрел в окно и слушал регги.

Через полгода он прыгнул навстречу маме.

***

В девять, когда все столпились у входа в аудиторию, пришел Моисеев: рыжий парень, зачесывавший назад волосы и презиравший большую часть тех, кто его учил, и тех, кто учился с ним. Устраивая преподам испытание, он заваливал их вопросами и, если те плавали, звал их чурками и идиотами. При этом он был круглым отличником и был на хорошем счету у всех преподов. Он был умным, циничным, эгоистичным и, по мнению многих, высокомерным. Мало с кем из сокурсников он общался как с равным. Он был уверен в собственном превосходстве, смотрел на людей сверху вниз, с неизменной усмешкой, и даже не делал вид, что ему интересно их мнение. Как ни странно, многие искали его общества. Загипнотизированные, они смотрели ему в глаза и слушали его речи, а он презирал их. Он знал силу своего магнетизма и умело ей пользовался.

Саша был одним из немногих, кого Витя считал равным себе. Они не общались и не стремились к общению, а при встрече коротко жали друг другу руки (ладони у них были узкие, крепкие, не поддающиеся) и так показывали характер. Витя не нравился Саше чисто по-человечески, но объективно следовало признать, что есть в Вите что-то такое, что Саша сам хотел бы иметь. Только без крайностей, без этой вечной ухмылки, без отношения к людям как к средствам.

Витя приблизился к Лене. Ни для кого не было секретом, что их отношения на исходе, катятся по инерции и нужен лишь повод, чтобы расстаться. Попав под обаяние Вити и ожегшись о холодное пламя, Лена согласилась бы сейчас с теми, кто отговаривал ее в самом начале, осенью. Предупреждали добрые люди: не связывайся, а она не слышала их и отмахивалась от всего, что не вписывалось в созданный ею образ. Она влюбилась в него, как и многие до нее, а он был влюблен только в себя. «Что это было со мной? Как я так влипла?» – не было ответов на эти вопросы. Помутнение разума, не иначе.

Стоп. В чем здесь трагедия? Надо ли о чем-то жалеть? Она оптимистка по жизни и плакать не будет. Сердце в полном порядке, не забеременела, есть на примете друг, – жизнь продолжается. И, положа руку на сердце, есть что вспомнить. Сексуальная резкость и сила Вити, жаркие ночи, после которых они шли на улицу, бледные и невыспавшиеся, и чувствовали себя живыми; тихие ночи, когда гуляли по спящему городу и разговаривали часами, – порой ей казалось, что она видит другого Витю, спрятанного от всех, альтер эго публичного циника и себялюбца. Но чем дальше, тем больше становилось такого, что лучше не вспоминать. Впрочем, дай ей возможность вырезать и выкинуть этот отрезок жизни, эти сложные девять месяцев, – не стала бы резать. Это жизнь. Опыт. В жизни есть черные и белые полосы, жить интересно.

Как только Витя узнал о трагедии, он сразу выдал идею:

– Спросим у Тани, что она думает по этому поводу?

Он говорил, как бы серьезно, но так, словно хотел зло пошутить и получить удовольствие.

Не будучи поддержан другими, он стал развивать свою мысль, сунув руки в карманы и откинув назад голову с зализанными рыжими волосами:

– А что? Может, девушка поумнеет?

– Будет всем говорить «да»? – спросила Вика, неприязненно глядя на Витю.

– Она слишком много болтает. И считает себя звездой.

«А ты? – спросил мысленно Саша. – Вы одного поля ягодки».

– Женя конечно кадр, – не успокаивался Витя.

– В смысле?

– Жизнь одна, а он сдался, не стал жить.

Заострившийся взгляд Моисеева был направлен на Вику, а на жестких губах застыла фирменная усмешка.

– Витя, ты монстр.

– Глупо отказываться от жизни. Тем более из-за женщины.

– Ты не ту профессию выбрал. По-моему, ты прирожденный психолог.

– Я вижу людей насквозь.

– Что-то хорошее видишь? Или только плохое?

– В людях мало хорошего.

Дискуссия продолжилась бы, но в эту минуту вышел преподаватель: сутулый мужчина лет пятидесяти с мятым усталым лицом. Он выглядел так, словно плохо спал ночью.

– Шесть человек – заходим.

Он вернулся в аудиторию.

Шестеро первых, в их числе Вика и Лена, вошли за ним следом.