Слово измена – страшное оружие. Включением его в резолюцию Дума нанесет смертельный удар правительству. Конечно, если измена есть, то нет такой резкой резолюции, которая могла бы в достаточной степени выразить наше к этому факту отношение. Но для этого нужно быть убежденным в наличии измены. Все, что болтают по этому поводу, в конце концов только болтовня… Если у кого есть факты, я прошу их огласить.
Надо ясно дать себе отчет, что мы вступили в новую полосу… Власть не послушалась наших предостережений. Она продолжает вести свою безумную политику… Эта политика в связи с неудачами на фронте заставляет предполагать самое худшее. Если это не предательство, то что это такое?
Увлекшись борьбой, вы хотите нанести удар правительству побольнее и обвинить его в измене, не имея доказательств.
– Доказательства есть!
– Тогда предъявите их!
– Мы и предъявим их в наших речах с кафедры Думы…
Так спорили члены Прогрессивного блока. Утром, за завтраком, днем, расходились в зловещем молчании, снова сходились и только к вечеру сошлись, сошлись на компромиссе. Оставили слово «измена» и намек, только намек, что нелепые действия правительства привели к тому, что «роковое слово “измена” ходит из уст в уста». Политики договорились, и Милюков произнес речь. Он обрушился на правительство, и основной удар направил на премьер-министра с несчастливой для того смутного времени немецкой фамилией Штюрмер. Он много и темно говорил о подозрительных личностях, окружающих российского премьера, пространно цитировал германские и австрийские газеты, иронизировавшие о том, что славянскую политику в России призван проводить немец Штюрмер, упомянул, осторожно перейдя на немецкий язык, что германская пресса давно причисляет Штюрмера к партии мира, которая группируется вокруг императрицы, по рождению немки!
Называл имена Распутина, Протопопова, другие имена из близкого окружения Распутина и императрицы, затем, перейдя вновь на русский, бросал намеки на какие-то германофильские салоны, на некие записки от правых партий, в пользу сепаратного мира с Германией, о которых он прочел в «московских газетах». В общем, щедро посыпая головы «думающих миллионов» бисером намеков «тоненьких на то, чего не ведает никто», искусный оратор Милюков сумел создать впечатление, что ему известно много больше того, что он сказал.
Речь Милюкова вызвала в правом крыле Государственной думы бурю. Правые депутаты несколько раз вставали с мест и заглушали речь Милюкова криками «Клевета! Клеветник!» В последующие за «обличением» дни правые не раз взбирались на кафедру – опровергать «обличительную речь». В некоторых словах правых ораторов были здравый смысл и довольно ясное осознание истинного смысла «разоблачений и обличений» своих политических противников.
Идет война за власть, за народоправство. Общество, не переставая говорить о войне, о ее значении, ее постоянно забывает, оно делает все для войны, но для войны с порядком, оно делает все для победы, но для победы над властью!
Свобода слова – великое дело! Но когда кафедра Государственной думы служит бронированной площадкой для ложных и бездоказательных обвинений и нападок в расчете на безнаказанность, тогда обязанность разумных элементов громко сказать: довольно, знайте меру, игра эта опасна, доиграетесь и вы, и Россия до несчастья!
Когда во время войны вы занимаетесь революционными митингами, правительство должно бы вас спросить – глупость это или измена?
Речь Милюкова вошла в историю под названием «Глупость или измена», отражающим основной тезис Милюкова. Эта была историческая речь. Но вся она была построена на лжи. Это признал вскоре и сам автор исторической речи. Когда империя пала, Милюков честно признал, что «никаких реальных данных у него не было и что он сказал намного больше того, чем знал на самом деле». Но как бы там ни было, речь была произнесена и принесла вскоре ощутимые результаты. Через десять дней человек с несчастливой немецкой фамилией Штюрмер ушел в отставку. Блок отпраздновал победу и выставил дальнейшие условия, и началась еще более яростная борьба, еще более ожесточенная агитация за то, чтобы «портфели были отданы никому, как генералам от революции».
(33) Рассказывает Павел Милюков, историк, кадет, министр иностранных дел Временного правительства:
«Что Николай Второй больше не будет царствовать, было настолько бесспорно для самого широкого круга русской общественности, что о технических средствах выполнения этого общего решения никто не думал. Никто, кроме одного человека – Гучкова. Он не исключал и самых крайних форм устранения царя, если бы переворот совершился в форме, напоминавшей ему восемнадцатое столетие русской истории, – в форме убийства. Он признал перед ЧСК, что существовал у него и его друзей (которых он не хотел называть) «план захватить по дороге между Ставкой и Царским Селом императорский поезд, вынудить отречение, затем… одновременно арестовать существующее правительство и затем уже объявить как о перевороте, так и о лицах, которые возглавят собою новое правительство».
