Пуришкевич Владимир Митрофанович был в Российской империи очень популярным человеком. Но все забылось. Все его «дабы» и «кабы»… А крепко запомнилось только то, что он убил Распутина. И хоть на самом деле не то чтобы убил, а только стрелял, но этим возвысился и завоевал себе вожделенное историческое бессмертие. В 1918 году Пуришкевич вышел из тюрьмы по амнистии. Потом началась Гражданская война. На его глазах «красный террор» выкосил своей кровавой косой многих и бывших его единомышленников-монархистов. Владимир Пуришкевич примкнул к Белому движению. В армии Деникина он издавал монархический журнал. Опубликовал свои знаменитые «Дневники». Это стало его последним «историческим» делом. Жизнь его закончилась почти одновременно с жизнью Белого движения. Пуришкевич, «человек убивший Распутина», умер от тифа в Новороссийске в 1920 году.
(80) Письмо, продиктованное Распутиным дочери, находилось в московском музее Революции (фонд Вырубовой).
(81) Рассказывает Павел Милюков, кадет, член Прогрессивного блока, будущий министр иностранных дел Временного правительства: «…это были тяжкие четверть часа. От решения Родзянко зависело слишком многое, быть может, зависел весь успех начатого дела. Руководители армии с ним в сговоре и через него – с Государственной думой».
(82) Из воспоминаний Георгия Шавельского, протопресвитера русской армии и флота, участника Белого движения:
«…в интеллигентных кругах, в особенности аристократических и состоятельных, наблюдалось легкомысленное отношение к революции с отсутствием понять ее, определить свою роль в ней… большинство смотрело на революцию, как на мужицкий хамский бунт, лишивший их благополучного, мирного и безмятежного житья. Этот бунт надо усмирить, бунтовщиков примерно наказать – и все пойдет по старому… Серьезного взгляда на революцию почти не приходилось встречать. Почти никто не хотел понять, что под видом революции идет огромное стихийное движение, направляемое незримой рукой к какой-то особой цели – к очищению жизни от разных наростов, наслоений и условностей, укоренившихся предрассудков и неправд. Разразившаяся буря очищает удушливую атмосферу русской жизни… у нас многие лишь хотели ее задержать и остановить… усилия были трагичны и тщетны.
Наша интеллигенция не выдержала исторического экзамена. Революцию сознательно и бессознательно одни сумели подготовить, другие не сумели предотвратить, но понять ее в большинстве своем не смогли…
Все непроверенные «новые» идеи необдуманно заносились в народ интеллигентами. Они же первые показывали примеры неверия и неуважения ко всякой власти, ко всем старым заветам.
С другой стороны, сколь многие из внешне образованных людей оставались по своей натуре крепостниками, пользовавшимися трудами простого народа и слишком мало радевшими о благе его. Не они ли виновны в том, что наш народ оставался невежественным?
Господа, посмотрите честно и прямо на происходящее! Мужик наш, простой народ, оказался не тем, чем вы его представляли: разбушевавшись, он натворил много грязных и ужасных дел. Но мыто лучше его оказались в это время? Вспомните безудержный эгоизм, охвативший всех нас… нужно было жертвовать не только своей жизнью на поле брани, но и своими правами, преимуществами, достоянием своим, и мечтать не о реставрации старого, а постройке нового, отвечающего интересам не отдельных классов, а целого народа.
(83) Гучкова и компанию брат императора устраивал только в полудержавном качестве – регента при конституционном несовершеннолетнем государе со слабым здоровьем. Когда император отрекся в его пользу и великий князь Михаил Александрович внезапно оказался в роли императора, Михаил Родзянко решительно воспротивился против нового и неожиданного для компании статуса Михаила Александровича Романова.
Рассказывает Александр Керенский:
«Первое сообщение о неожиданном шаге царя было получено вечером 3 марта от Гучкова и Шульгина… наступила мгновенная тишина… затем Родзянко заявил, что вступление великого князя Михаила Александровича на престол невозможно… он никогда не проявлял интереса к государственным делам, состоит в морганатическом браке с женщиной, известной своими политическими интригами, что в критический момент истории, когда он мог бы спасти положение, он проявил полное отсутствие воли и самостоятельности…»
Интересно было бы понять о каком критическом моменте истории, когда он мог бы спасти положение, говорил Родзянко?
Рассказывает Александр Спиридович, бывший начальник дворцовой охраны:
