Надо ли говорить, что он и не задумывался о возможности совместных с соратниками, ставших для них едва ли не ритуальными, посещениях «Крунка»? И это несмотря на то, что он был замечен в употреблении напитков, которые студенчество предпочитает компоту! Не питал он кроме всего и симпатий к преферансу, чего уж соратники ему и вовсе не могли простить.
А потому случившееся тогда , много лет назад, в Кировакане должно было случиться рано или поздно. Нечто подобное должно было случиться если не в Кировакане, то в Ереване, в универе, в перерыве между учебными действиями, например.
Однако, обо всем по порядку.
… Ах, лето, лето… Дивная пора! Тёплая погода вселяет в студенческие (и не только) души мимолетное блаженство, побуждая поскорее позабыть обо всех весенних невзгодах, не исключая и «двойки» на семинарах. Лето, можно сказать, время неразумных, а порой и недостойных поступков, навеянных ложным ощущением счастья (насколько это возможно в 19 лет), а стало быть вседозволенности (насколько это было возможно в первом государстве рабочих и крестьян). Кстати, теплая погода и стала одной из причин нашей истории.
– Жарко, пива охота, – посетовал, зевая и зачем-то при этом прикрывая огромной ладонью рот, Большой, сев в кровати и свесив босые волосатые и дурно пахнувшие ноги.
– Да, хорошо бы, холодненького! – поддержал со своей, соседней кровати, Цукер, всегда с радостью поддерживавший безнравственные предложения.
Арег, Виктор и Сурен переглянулись, не меняя позы (они отдыхали в личных кроватях), вяло (сказывалась полуденная жара, достававшая даже здесь, в высокогорном городке, несмотря на распахнутые в комнате техникумовской общаги окна) кивая и выжидающе глядя на «душу» сообщества. Сурен при этом зажал нос пальцами.
– Бабку там, в селе, видали, которая возле столовой живет? – продолжил разговор Большой.
– Видели. Она всегда на завалинке возле дома сидит, – ответил за всех Виктор.
– Во-о-т. У неё вчера хотел диалект взять. Знаете что сказала? « Молод ты ещё, сынок, у меня диалехты брать!» Ба-а…
<p>Он любил добрую шутку</p>Раздавшийся в ответ хохот заставил подобреть и улыбнуться небрито – суровую физиономию «души». Когда гогот стих, он продолжил: – Ладно, кто пойдет? – испытующе взглянув на Цукера.
– Ара, эли кяжа есэм (Эй, я снова рыжий?!)?! – возмутился последний.
