«Интересный человек дядя Асанкожо! До сих пор считает меня ребенком. Он сам еще мальчишкой полол опийный мак. Каждый год работает на прополке. И, конечно, он не может не знать, что белые черви — вредители. Видел ведь он опийный мак после второй и третьей прополок, когда иные стебли вянут и гнутся к земле? Наверно, не раз проверял, почему погибали стебли мака, и видел рядом с попорченными корнями белых червей. Не раз он говорил: „Ах, это ты губишь наш мак!“ — и уничтожал вредителей». Так думал Темирболот, сердясь на Асанкожо за то, что тот проверяет его знания.
Асанкожо, доехав до края пашни, повернул трактор, чтобы начать новую борозду, и вдруг остановился. Потом окликнул Калыйкан, сидевшую возле железных бочек с водой и горючим.
— Эй, тетушка Калыйкан, жду вас!
Калыйкан поднесла к трактору заранее приготовленные ведра.
Асанкожо, заливая в радиатор воду, спросил:
— Ну, джигит, чем же вредны эти черви?
— Хватит вам шутить, дядя.
— Умереть мне на этом месте, не пойму, чем они вредны.
— Да знаете вы отлично, и тетя Калыйкан знает тоже.
— Тетушка Калыйкан, может, в курсе дела, но я-то не знаю! — настаивал на своем Асанкожо.
Темирболот хотел было сказать: «Тетушка Калыйкан, объясните вы дяде, чем вредны белые черви», — но, когда он посмотрел на женщину, шутить с ней ему расхотелось. В Калыйкан ничего не оставалось от прежней озорницы. Казалось, что в ее облик вселился совсем другой человек. Взгляд стал робким, осанка менее гордой, руки, обычно вызывающе подпиравшие бока, свисали по сторонам, всегда небрежно повязанный платок теперь крепко и аккуратно затягивал голову.
Темирболот последнее время усиленно готовился к экзаменам и давно не видел Калыйкан. Сейчас он разглядел ее как следует. Он не мог поверить, что Калыйкан так переменилась. Темирболот чувствовал себя как-то неловко. Он не знал того, что произошло на днях.
К Калыйкан зашел Кенешбек.
— Не встречал вас с тех пор, как исключили из колхоза, — сказал он ей. — Конечно, вы меня ненавидите. Несмотря на это, я принужден к вам обратиться. Правление колхоза и бюро парторганизации поручило мне просить вас нам помочь. Колхоз нуждается не только в таких здоровых руках, как ваши, но даже в детских. Не хватает людей. Вы можете взять на себя участок работы, какой вам по душе.
Сверх ожидания Калыйкан не набросилась на него с проклятьями, не ответила отказом.
Женщина стояла неподвижно, отвернувшись от Кенешбека.
— Мне, бесстыжей, совестно людям в лицо взглянуть, — заговорила она после неловкого молчания, — как мертвая среди живых. Лучше было бы, если бы поручили мне могилы охранять, там некого было бы мне стыдиться, — Калыйкан расплакалась.
Она выразила желание работать там, где совсем нет людей. Но такого места найти ей не могли. Решили поручить участок, где людей бывает немного.
Как только тракторы вышли в поле, Калыйкан приступила к исполнению своих несложных обязанностей.
Раньше она жаловалась бы: «Ох, этот запах горючего!» Но сейчас молчит. И не только не ругает трактористов, даже глаз на них не поднимает. Калыйкан как будто подменили. Она стала молчаливой и спокойной.
Трактористы как-то пригласили ее вместе с ними пообедать, но она наотрез отказалась. Никто не знал, обедает ли она вообще. Когда трактористы подъезжают к концу пашни и кричат: «Тетя Калыйкан, воды!», «Тетя Калыйкан, масла!» — у нее все заранее приготовлено, ждать не приходится ни минуты. Как только трактористы отъезжают, она снова наполняет одно ведро водой, другое — горючим, масло наливает в специальную посуду. Повесит воронку на ушко ведра и присядет рядом, раздумывая о чем-то своем в ожидании очередного оклика.
Трактористы иногда заставали ее в слезах, но никогда ни о чем не расспрашивали.
Калыйкан прежде уходила с поля раньше всех или появлялась на работе только к обеду. Теперь она возвращается домой, когда становится совсем темно, а выходит в поле на зорьке. На встречных по дороге она даже не смотрит, идет мимо, не отвечая на приветствия.
Калыйкан вплотную подошла к Темирболоту, взяла за подбородок, долго вглядывалась в лицо.
— Спасибо Айсулуу, вылечила тебя хорошо: шрамов не осталось. И руки зажили. — Калыйкан схватила пустые ведра и поспешно пошла прочь.
Темирболоту хотелось поговорить с ней, но он не смог найти подходящих слов.
Вытирая руки, Асанкожо смотрел вслед удалявшейся женщине.
— Эх! Ай да народ! — прервал он молчание. — Какая у него сила! Справился с озорницей, как пришло время. А она пусть помучается. Научится отличать горькое от сладкого, плохое от хорошего.
— Думаете, что она еще не научилась?
Асанкожо, заводя трактор, знаком показал Темирболоту, чтобы он занял свое место.
— Когда пьянствовала, сплетничала, бездельничала, Калыйкан многое перестала понимать в жизни, — ответил он. — По сравнению с нею ты молодец, — в голосе его зазвучала улыбка. — Ты, как столетний старец, знаешь все. Поэтому вредных ворон жалеешь, а безобидных червей считаешь вредителями.
— Значит, вы считаете, что белые черви безвредны?
— Конечно. Вредными считай галок и воробьев.
— Воробьев?