— А это что за солдат у твоей отары? — полюбопытствовал Сагындык.
— Не знаю, что он там делает, — притворно удивилась Айкан. — Видно, кто-нибудь из знакомых моего Темиша.
Она забежала в юрту, наполнила небольшой бурдюк кумысом и понесла солдату.
Сагындык, увлеченный разделкой туши, ничего не заподозрил. Он положил уже часть мяса в казан, другую часть в чашу, а в большую миску складывал нутряное сало, когда Айкан вернулась.
— О дорогой! Не такую уж худую козу послал вам ваш братец аллах.
— А как же! — Сагындык, как всегда, засмеялся. — С тощей козой я мог бы быть здесь еще до обеда. А теперь успеть бы поужинать. Вы пока разожгите огонь, а я принесу воды, — Сагындык взял ведра и побежал к роднику.
— Хотите взять отару, силой берите! А юрту я не отдам и отсюда никуда не поеду!
Суксур разговаривала с Кенешбеком так нагло и надменно, как привыкла разговаривать с мужем.
— Возьмем и отару и юрту, — спокойно возразил Кенешбек. — Если бы Чырмаш не просил, чтобы мы взяли у него отару, я бы сюда не таскал отца Эреше.
— И когда же этот проклятый просил? — живо осведомилась Суксур и, побледнев, с раздутыми ноздрями, вплотную подошла к Кенешбеку.
— Когда приезжал к нам, несколько дней назад.
— Не ему распоряжаться отарой! — Суксур ударила себя кулаком в грудь. — Я — старший чабан.
Она не поддавалась на осторожные уговоры Кенешбека. Когда же стали разбирать ее юрту, разозленная женщина так толкнула жену Эреше, что та упала на землю. Люди, приехавшие с намерением увезти Суксур без особого шума, не знали, что делать. Наконец начальник милиции показал ей предписание прокурора об аресте.
— О проклятые! — в последний раз крикнула Суксур и заплакала. Она поняла, что брат разоблачен. Женщина покорилась и, громко всхлипывая, прерывисто бормотала себе под нос: — О дорогой мой брат Урбай! У нас, развеянных бурей в разные земли, мечты только начали сбываться. Ты хотел показать мне мою седовласую мать! И вот горе вновь свалилось на наши головы! О дорогой братец, почему тебя поймали? Когда? Кто им рассказал о тебе?! Тебя поймали, брат наш Момун погиб на войне, старуха мать проливает о нас слезы! Неужели пришел коней нашему роду?!
Пожитки Чырмаша погрузили в кузов, туда же посадили Суксур.
Кенешбек остался на джайлоо. Он помог установить дымоход в юрте Эреше и пошел встретить чабана, гнавшего отару к загону.
Они пересчитали овец и ягнят.
— Постарел я, — грустно жаловался Эреше. — Вот уже два года не ходил с отарой, а ты снова хочешь привязать меня к этому делу, — он произнес последние слова нарочито недовольным тоном.
— А что нам осталось, отец? Не нашли никого другого, кто лучше тебя знает дело. И это ведь временно…
— И вот пришлось нам со старухой плестись сюда, — с таким же притворным недовольством продолжал Эреше. — Нет! Нет! Посмотри! — вдруг крикнул он. — Взгляни только на этих замороженных овец. Видно, собака Чырмаш отару не пас, а только спал под кустом. И такому негодяю снова поручат отару, когда он вернется сюда?!
— Отец! Простите меня, что мне пришлось сказать вам неправду. Чырмаш скорее всего не будет больше пасти овец…
— Что такое? Почему? — Эреше пригнулся и стал пристально вглядываться в лицо Кенешбека.
— Чырмаш и Суксур арестованы за связь с врагом, перешедшим нашу границу.
— Ничего не понимаю! — сказал Эреше. — Я ведь коммунист, не скрывай и объясни толком.
— Урбай с какой-то целью перешел границу и скрывался у Чырмаша и Суксур.
— Какой Урбай? Не тот ли, которого раскулачивал Медер?
— Да, тот самый.
— Разве он жив? Откуда он явился?
— Жив. Но откуда он пришел — не знаю. Перед тем как его задержали, он успел ранить Темирболота.
— И тяжело он ранен? — испуганно спросил Эреше.
— Тише, отец! Об этом никто здесь, кроме нас двоих, не знает…
Эреше был очень огорчен известием.
— А джигит не останется калекой? — спросил он.
— Не знаю, отец. Только имей в виду — даже Айкан мы об этом не сказали…
— Что-то здесь не так, — усомнился Эреше. — Неужели Айкан не узнала о том, что Темирболот ранен, пока мы добирались сюда с низовьев?
— События развернулись так, что нам пока удалось это скрыть.
Чабан помолчал, тяжело вздыхая.
— Вот тебе, Эреше! — заговорил он печально. — Думаешь, что многое предвидишь и многое предчувствуешь. А оказывается, не знаешь больше увиденного. Если бы можно было узнать, как чувствует себя Темирболот…
— Я возьму у Айкан коня и съезжу на заставу…
— Правильно, поезжай. Разведаешь, что, как, — сказал Эреше, вытирая навернувшиеся слезы. — Но лучше бы тебе отправиться рано утром. Ночью опасно ездить в горах верхом.
— Э-э-эй, дядя Кенешбек! — вдруг издали послышался крик Сагындыка. — Поскорее идите сюда! Идите, отец Эреше! Засветло поужинаем…
— Пойдем, отец! — предложил председатель колхоза.
— Нет, дорогой Кенешбек! В таком виде я не могу показаться на глаза Айкан. Пусть моя старушка идет одна. Если спросят меня, то придумай что-нибудь сам… — с этими словами Эреше зашагал к дальнему краю отары.