Богато украшенный пояс не идет тому, кто ходит в валенках. Он хорош тому, кто ездит на быстроногом скакуне. Истрепанный ремень с потрескавшейся кожей, лопнувший и грубо сшитый толстой кожаной дратвой, висит возле седла.
В этой юрте единственная ценность — серьги. Они спрятаны в коричневом вещевом мешке, который, видимо, случайно попал в эту юрту — так необычно он здесь выглядит.
У очага сидит старуха. Много раз залатанное платье прикрывает дряхлое костлявое тело. Под сухой кожей рук синеют набухшие вены. На лице — родинка, заросшая длинными жесткими волосами. Из-под выгоревшего дырявого платка торчат седые нечесаные космы. Очень смуглое лицо изрезано морщинами. Словно злая колдунья из сказки, сидит она, обняв колени, сгорбленная, с безнадежностью во взгляде, как бы скорбящем о прошедших счастливых днях. Скрипеть зубами от злости она не может — они давно выпали, и старуха беззвучно жует и жует язык бескровными, слабыми деснами.
Рядом с нею, так же обняв колени, сидит такая же оборванная женщина. Левая рука ее лежит на запястье правой, крепко сжатой в кулак. Узкие змеиные глаза устремлены на дверь. Она временами тяжело вздыхает, изредка пошевеливает пальцами ног в изодранных валенках. Она много моложе злобной старухи, но ее грязное лицо тоже покрыто морщинами… Зубы еще крепки, но в волосах пробивается седина.
Обе дышат злобой, обе отвратительны. Откуда они взялись, эти осколки старого времени?
В Советской стране не найдешь таких и для музея… Глядя на этих женщин, на это убогое жилище, нищенскую утварь, советский человек мог бы только удивиться.
Кто живет в этой юрте? Киргизы? Да, по национальности они киргизы, но по мыслям, устремлениям — враги… Эти люди ненавидят слово «Советы», им непонятно, что значит «братство народов». В этой юрте живут змеи. Недаром говорят: оставишь змею живой, она вырастет в дракона… И из этой юрты выползла, готовая превратиться в дракона, змея.
Та женщина, что оплакивает прошлую жизнь и проклинает все новое, мать Урбая… А другая, готовая отплатить за все, даже хорошее, огнем ненависти, — его жена.
Это они, подобно змеям, уползли в горы, когда жизнь в стране повернулась по-новому. Они здесь не потому, что им негде больше жить, а потому, что здесь легче змее со змеей встречаться.
— О-о, сбудутся ли мои мечты, увижу ли я снова просторы Иссык-Куля! — пробормотала старуха, по-прежнему скрючившись в своем углу.
— Моли, мать, аллаха, чтобы он помог сбыться нашим мечтам, — . подхватила жена Урбая. — О аллах, дай мне услышать, что уничтожен весь род Медеров, а наши поля снова принадлежат нам, — она вскочила и потрясла над головой руками, сжатыми в кулаки.
— Всемогущий аллах! Я видела вещий сон… Мой дорогой Укен[11] привез полную переметную суму змей. Я помню с детства: если увидишь змею наяву — убивай, если во сне — знай, что это к добру. Может, в наш дом, наконец, придет достаток, — и старуха принялась шептать молитву.
— Да сбудутся твои слова, мать. Но никак я не пойму, почему твой сын так задержался… Боюсь, как бы он не попал им в руки.
— Что ты, что ты! И не думай об этом. Видно, дела у него… Мой сон означает: Укен приедет если не сегодня, то завтра.
— Да будет так! Осталась всего чашка муки и не больше двух чашек толокна. А что будем делать, если еда кончится? — сказала жена Урбая и посмотрела на вещевой мешок, где были спрятаны сережки.
— О аллах! Сделай черным день тех, кто довел нас до этой жизни! — прошамкала старуха и, шепча проклятья, долго шевелила по-лягушечьи широким ртом.
В юрте снова воцарилась тишина.
Стояли серые, пыльные, ветреные дни. Турфан не был виден из-за туч.
Урбай не возвращался больше недели. И Момун вчера ушел в горы, и нет его до сих пор.
— Что там с Момуном? — снова забормотала мать. — Или заночевал у кого-нибудь?
— У кого он может заночевать? Наш молодой парень[12] пошел в сторону, где нет аилов.
— Что же тогда с ним приключилось?
— Кто знает?
— О аллах, ты вернул мне сына, которого я считала умершим. А теперь, о мой аллах, укажи ему дорогу, сделай так, чтобы она была прямой и светлой, — старуха растопырила пальцы и снова зашептала молитву.
— Да пусть он напьется крови таких, как Медер! — злобно подхватила жена Урбая. — Пусть отомстит мстившим нам, а нас перевезет в тот аил, где жил наш отец, пошлет вместо нашей нищеты достаток! — Она вслед за старухой тоже произнесла молитву.
Старуха, засохшая, словно столетний можжевельник, и эта женщина, почерневшая от злобы, не уставали просить своего аллаха о том, чтобы померкло за горами солнце советской власти и наступили там черные дни.
К их юрте подъехал на осле человек лет пятидесяти, с небольшими усиками, черной бородкой. На нем был красный чапан и сапоги, на голове — малахай.
Не слезая с осла, он крикнул:
— Эй, есть кто-нибудь?
Женщина помоложе высунула голову.
— A-а, проходите, мой бек[13]. Слезайте, дорогой бек, — она заюлила, как собака, завидевшая своего хозяина.
— Тороплюсь! Пусть муж выйдет…
— Он еще не вернулся, бек!
— До сих пор?! Понятно… Плохо, что он до сих пор не выполнил поручения.
— А что ему поручали, мой бек?
