Марш звучал как единый, настойчивый и мощный призыв. Сергей слушал очарованный. Ему чудилось, что к юношам и девушкам — его детям, которые здесь поют, присоединился весь многомиллионный советский народ. И молодежь всей страны шагает единым строем, а величественные горы Ала-Too множат торжественные слова песни, несут над всем миром. Цветы и кустарники, гордо вздымающиеся среди трав, казалось, покачивались в такт песне.
«О-о! Пока я сторожил сараи в Сарыджаз, как поднялась, как окрепла молодежь! Как расцвели ее таланты! — восторженно думал Сергей. — Там, где мы с Асанакуном не могли вырастить ячмень, теперь цветет мак, золотится пшеница! И трава удивительная! И как хорошо все вокруг. И все потому, что люди золотые, особенно молодежь! И я счастлив… — Он улыбнулся в рыжие усы, оглядывая юношей к девушек. — Если в труде они меня побеждают, то кому же радоваться первому, как не мне?!»
Комуз умолк, песня стихла.
— О дорогие мои, жить вам долгие годы и быть счастливыми! — сказал Эреше и захлопал в ладоши.
Его дружно поддержали.
Лиза искоса посмотрела на Темирболота: она сбилась в одном месте с такта и чувствовала себя виноватой.
— Ну как? — спрашивала она Темирболота глазами.
Их взгляды встретились. У Темирболота снова сильно забилось сердце.
— Отец Сергей! Отец Эреше! Мясо уже готово! — объявил Эшим. — Дорогой Темирболот, полей людям воды на руки! — начал он командовать.
— Темиш, давай я полью, — предложила Лиза, взяла из рук Темирболота чайник и полотенце и подошла к Эреше.
— Нет, Лиза, — возразил Эреше. — Полей сначала девушкам, а потом и до нас дойдешь…
Темирболот расстелил скатерти…
— Каждая чашка — на пять человек! — объяснил Эшим.
Перед Сергеем и Эреше он поставил чашку, где, кроме мяса, лежали крестцы и тазовые кости. Они всегда преподносились самым почетным гостям.
— Ты разделил мясо неверно, — запротестовал старик Эреше. — Нам с Сергеем будет достаточно и одной тазовой кости. А остальные по праву принадлежат женщинам. Хотя возраст наш и почтенный, но дела наших девушек тоже должны быть отмечены…
— Эшим опять погорел! — воскликнул агроном под общий хохот.
— Черт возьми, так растерялся, что даже не помню, на каком боку спал ночью! — отшутился Эшим и принялся заново распределять мясо.
— Ты ночью спал на том боку, которым проигрываешь барашков, — промолвила Айымбийке, отрезала два куска сала и подошла к Эреше.
— Отец Эреше! — сказала она. — Просим вас и отца Сергея это отведать. Если бы не ваше вмешательство, то нас, женщин, ни за что не отметили бы. Хоть Эшим и бригадир и партийный, но он относится к нам по старинке.
— Да жить тебе долго, Айымбийке! — закричали подружки.
— С Эшима полагается еще один барашек, — заключил Кенешбек.
— Вы Эшима, как торт, разделываете, — пошутил Сергей, и все колхозники дружно рассмеялись.
«Ненасытный при еде лишается речи», — говорят в народе. Но тут гремел веселый смех, летели забавные шутки, царило неподдельное веселье.
— Слушай, Кенешбек, а что, вы в самом деле проиграли? — с невинным видом спросил Сергей.
— Когда приезжаешь к чабанам в горы, для тебя заколют барашка, — заговорил Кенешбек, — отменно угостят мясом. А когда они к нам спускаются, мы даже побеседовать как следует не можем. И вот решили: раз у нас в низовьях гостят чабаны, надо их угостить на славу, хотя бы перед отъездом…
Кенешбеку не дали закончить.
— Куда девалась твоя косарская сноровка? — закричал Эреше. — Ведь ты выигрывал барашков у самого Жуматая.
— Эх, отец Эреше! Б старину одна старушка говорила другой: «Думала, что только я одна замужем, оказывается, ты тоже…» — Кенешбека опять прервал громкий единодушный хохот.
Эреше смеялся до слез. Он вытер салфеткой руки, достал платок и поднес к глазам.
Сагындык, в шутку отстраняя протянувшуюся к чаше руку Табыша, сказал:
— Дорогой мой Табыш, разреши мне доесть это мясо, а ты приготовь свой живот для трех барашков, которыми председатель грозится угостить нас завтра.
— Еще три барашка? — удивленно спросил Сергей.
Смех зазвучал с новой силой. Эреше, всплеснув масляными ладонями, повалился на соседа. То один, то другой вскакивал с места, хохоча до изнеможения.
Кенешбек радовался оживлению, царившему вокруг. Чабаны умели веселиться от души, но так же увлеченно они и работали.
— Ладно, Сагындык, — сказал Аманов, — провалиться сквозь землю тому председателю, который пожалеет барашков для таких людей, как вы! Только заканчивайте сенокос…
— Сенокос закончим завтра, а послезавтра надо возвращаться, — проговорил Табыш.
— Нет! — воскликнул, вскочив с места, Темирболот.
Все подняли на него глаза.
