— Браво! Брависсимо! — с восторгом закричала Оленька и стала бурно аплодировать, когда отец закончил.
— Браво! — подхватил я. — Браво!
Отец вышел в коридор в своём неизменном рабочем халате, запачканном красками и застывшими подтёками гипса, а в широких ладонях традиционно мял кусок пластилина.
— Ага-а-а, мои голубки проснулись! — пробасил он и низко поклонился словно актёр. — Спасибо! Всегда готов доставить радость!
— Как ваша голова, Юрий Семёныч? — спросила Оленька.
— Моя голова почти готова. Я с раннего утра уже ходил наверх в мастерскую, приготовил для неё ванночку и отборного мраморного гипса. Вот она моя головушка, — и он показал рукой в комнату, — прошу взглянуть, делаю последний штрих.
Оленька засмеялась:
— Да я не про эту голову, я про вашу! Как она после вчерашнего?
— А-а-а, — понял отец и схватился за лоб, — ты про эту… Трещит, душа моя, трещит и требует ремонта…
— Причём немедленного ремонта, — вставил я.
— Я вам дам «ремонт», ишь! — и Оленька погрозила пальцем. — Вы забыли, что сегодня едем к маме? Должны блестеть как огурчики!
— Душа моя, — объяснил отец и хлопнул себя по груди, — огурчик может быть солёным, малосольным… и ещё… самым плохим… как его?..
— Вялым, — напомнил я.
— Вот именно, Оленька, вялым, его необходимо вспрыснуть, и тогда он обязательно заблестит.
В голосе Оленьки прозвучали командирские нотки:
— Короче, господа! Вы должны быть свежими огурчиками без всякой посторонней помощи и явиться именно такими перед лицом моей любимой мамы! Ясно?!.
— Но… всё же… — отец умоляюще протянул руку и показал пальцами совершенно точную дозу стакана в сто пятьдесят граммов.
— Юрий Семёныч!!!
— Оленька, — вмешался я, — по-моему, ты слишком…
— Что слишком?!. — она удивлённо посмотрела на меня. — Ну-ка, ну-ка!!!
— «Что-что»… Я хотел сказать: слишком ущемляешь желания и стремления мужчин, которые женщина вряд ли может понять…
— Если вы настоящие мужчины, то переборите себя и потерпите, пожалуйста!!! У мамы наверняка будет что-нибудь эдакое!!! — и Оленька смачно щёлкнула по горлу.
— Ладно-ладно, голубки мои, только без ссор… — попросил отец. — С этим вопросом всё ясно, не надо обострений… Как насчёт другой головы, смотреть-то будем?
— Обязательно будем! — ответила она. — Вот это — будем!
Мне показалось, что ответ был не совсем искренним.
— Прошу вас! Заходите!
В комнате отца всегда царила атмосфера художественного беспорядка.
На столе, диване, шкафу, подоконнике и даже на полу лежали всевозможные наброски, зарисовки, эскизы на больших ватманах бумаги или просто на обычных листах, а то и на отдельных обрывках.
Разноцветные тюбики красок валялись щедрой россыпью у металлических ног мольберта, на котором висел незаконченный осенний пейзаж.
На высоких фанерных подставках создавались обнажённые фигурки пластилиновых людей: бегущих, сидящих, лежащих, обнимающих друг друга.
Куски пластилина то там, то сям были приляпаны к спинкам стульев, к дверцам шкафа и зеркалу — в зависимости от того, где в момент творческого раздумья стоял скульптор-художник и мял в руках свой рабочий материал.
— Прошу! — и отец подвёл нас к большому бюсту.
— Кутузов… — сразу догадалась Оленька и шагнула совсем близко к фельдмаршалу.
— Он самый! — ответил отец и звучно прочитал поэтические строки, обращаясь к великой голове. — «Барклай де Толли не нужен боле! Пришёл Кутузов бить французов!».
Оленька медленно обошла бюст, внимательно глядя на губы, ухо, прикрытый глаз, орден.
— Какие же вы, Ларионовы, скрытные… что сын, что отец… — проговорила она. — Я ведь как дорогой и близкий вам человек всё время спрашиваю: «Костик, что ты пишешь? Юрий Семёныч, что вы лепите?» Нет, они всё молчком, да молчком, «потом, да потом»…
— И правильно, душа моя! — заметил отец. — Зачем же рассказывать о деле, которое ещё не законченно, не написано, не создано? Зато вот сейчас ты сразу поняла суть головы!
— А вот мне никак не понятна ни суть, ни истина, — сказал я.
— Спрашивай, сын мой! Ответим!
— Зачем французскому посольству наш Кутузов?
— Я так думаю: они хотят знать и видеть своих победителей в лицо! А стоять Кутузов будет прямо в фойе, у входа и как бы сразу говорить входящему французу: «Помнишь, друг мусью, как в своё время я вас „мордой да и в говно?“».
— Юрий Семёныч! — взмолилась Оленька.
