Кажется, его звали Говард. Он держал небольшое кафе, ютившееся между модным книжным магазином и яркой витриной кондитерской. А ещё гонял, как сам чёрт, на байке по улочкам маленького города, гадал по ладони и звался местным чудиком.
========== Договор ==========
День 6. Договор, яд.
— Почему ты спрашиваешь обо мне?
Виктория присела на высокий барный стул рядом с незнакомцем. Кажется, его звали Говард. Он держал небольшое кафе, ютившееся между модным книжным магазином и яркой витриной кондитерской.
А ещё гонял, как сам чёрт, на байке, гадал по ладони и звался местным чудиком в ближайших районах. Правда, сейчас он выглядел весьма обычно. Джинсы, свитер, в ногах небольшой рюкзак с множеством каких-то подвесок.
Виктория не верила глупым слухам, только в кафе регулярно покупала свежие круассаны по дороге в художественную мастерскую.
Говард неторопливо отпил виски. Стукнули кубики льда, едва не касаясь его губ. Он наверняка ощущал её нетерпение, но только молчал. А странный ответ ничего не прояснил.
— На тебе порча.
— Чушь какая-то! Я не верю ни в какую чертовщину.
— Твоё дело. Я лишь спросил пару знакомых, не нужна ли тебе помощь.
Виктория фыркнула и потянула через соломинку яркую текилу санрайз. Когда за дверью уютного и тёплого бара сыроватая осень с тёмными листьями в лужах, ей хотелось немного солнца — пусть и в стакане.
Хотя осень она любила.
Говард явно не собирался продолжать разговор, так что она взяла дело в свои руки.
— Ну, допустим. Как ты выяснил?
Он повернулся к ней, сама уверенность и расслабленность. Одна рука на стойке бара со стаканом виски, другую он протянул к ней и едва не коснулся щеки. Виктория ощутила въевшийся запах табака.
— Твоя линия жизни отравлена, ты таешь. Кто-то умер недавно?
Виктория хотела было возмутиться, но к собственному удивлению ответила.
— Родители. Полгода назад. Автокатастрофа.
— Сожалею, — в голосе никакого намёка на теплоту или искренность.
Говард вернулся к своему виски, такой же задумчивый и тихий. Казалось, его спокойствие мало что может поколебать. А вот Виктория теперь ощущала себя разбитой внутри на тысячи осколков. Воспоминания по новой накатили и утянули в тот ночной кошмар.
Ей казалось, она стала забывать лица родителей, и теперь куда чаще смотрела на телефон, ожидая ничего не значащего звонка от мамы или сообщения с радостью, что она купила отцу в подарок на Рождество. Дни были терпимы. Ночью приходили кошмары.
Захотелось не солнца, а чего-то тёмного и глубокого. И покрепче. Виктория судорожно вздохнула и пододвинула к себе чуть засаленное меню на плотной бумаге, только буквы размывались от слёз. Говард протянул свой стакан, в который щедро плеснул ещё виски из бутылки рядом — то ли был знаком с барменом, то ли надеялся на долгий вечер.
— Держи. Тебе это нужно. Порча, кстати, ерундовая, но съест тебя быстро. Я могу снять.
— Дешёвый приём подката.
— Как знаешь. Но будет жаль, если теперь у меня утром будут покупать на один круассан меньше.
Кажется, он улыбнулся. Так, чуть криво. Дёрнул уголками губ едва заметным намёком. Виктория, закрыв глаза, выпила всё без остатка и только тогда прошептала:
— Договорились. Всё равно легче не станет.
Говард искренне любил свою более-менее просторную квартиру с видом на реку. Просторной она, конечно, была с точки зрения Лондона, но куда лучше каморки колледжа. Ещё тогда он понял, что теснота — это не про него. Тогда приходилось делить одну комнату на двоих. Нет, с соседом ему повезло, а вот с количеством шкафов и ящиков не очень. К тому же, где-то надо было хранить травы и амулеты, доставшиеся от дяди, и они были разбросаны по всему помещению, на что временами ругался сосед, ставший потом верным другом.
Дядя всегда говорил, что однажды Говард поймёт, зачем они нужны.
И он понял — в день смерти лучшего друга, чей призрак маялся среди ничего не подозревающих людей, пожирая их жизненные силы. Тогда Говард сел за изучение дневников и заметок дяди и долгое время изучал всё, что досталось в наследство.
То же самое теперь происходило с Викторией, только её съедала собственная печаль. Или следы горя, тянущиеся с похорон. И дар щекотал ладони и запястья, а неприятное жжение холодка от порчи проняло до позвонков.
Она всё-таки пришла. Смущённая и немного испуганная. Но Говард видел вокруг неё чёрную дымку, забирающую силы. Видимо, она шла под дождём — влажная сеточка капель покрывала светлые волосы.
Говард заварил чай и задал несколько общих вопросов, чтобы она расслабилась и привыкла к обстановке. Ничего зловещего или колдовского — но в новом месте люди всегда ощущают себя неуютно, и им нужно время на освоение.
Когда они допили вторую чашку, Говард приглушил свет, зажёг пару свечей на низком столике. Бросил в миску пучок шалфея и поджёг спичкой, пропуская через себя травянистый дым.
— И что теперь? — нетерпеливо спросила Виктория, но в глазах мелькнул страх.
— Тише, пожалуйста.
Говард всматривался в неё, а потом стал водить медленно в воздухе тем самым пучком. Он мягко по кругу двигался вокруг Виктории, прогоняя дымом прилипшие серые сгустки печали и боли. Те неохотно соскальзывали на пол невидимым пеплом. У него закружилась голова, но вскоре вокруг Виктории ничего не осталось. Говард пальцами затушил травы и быстро задул свечи.
— Вот и всё.
— Я должна чувствовать себя лучше?
