Так было и с творчеством Чайковского. Его современники не смогли однозначно оценить появлявшиеся из-под пера мастера шедевры. Зато они сделали немало, чтобы посеять сомнения в художественных достоинствах многих его сочинений. Пет нужды еще раз перечислять их обвинения в адрес гениального композитора. В них легко угадываются наряду с малопрофессиональностью и безответственностью за свои слова и откровенное недоброжелательство и, может быть, черты печально известного «сальеризма».
Не успокоились «критики» и после кончины великого композитора: эстетическая красота, художественное совершенство и особенно демократическая сущность и патриотизм творчества Чайковского не давали покоя многим, кто исповедовал в искусстве элитарность, искал в нем мистическую сущность и предназначение. В печально известные двадцатые годы нашего столетия нашлись и такие «исследователи», которые посчитали великого патриота своего Отечества «певцом загнивающего класса», представителем искусства, чуждого народу.
Читатель удивится, но они есть и сейчас. Их мало — тех, кто, превращая подлинное творчество в математический расчет, в своеобразную музыкальную инженерию, не будучи, как правило, сами в состоянии сочинить одухотворенную мелодию, увлечены расчетами с помощью нот, аккордов и иных созвучий с целью создать еще одну ранее неизвестную и необычную новацию. Творчество гениального мастера мешает некоторым таким новаторам нашего времени не меньше, чем изощренным эстетам прошлого века. Вот почему они и сейчас нервничают, слушая гениальные мелодии великого композитора, страстно воспевающие любовь как высший дар бытия, как неизбывное откровение человеческой души, а вместе с тем и красоту природы и народную музыку горячо любимой родины.
Чайковский не пытался удивить своих слушателей специально выдуманными эффектами и необычными, ранее не употребленными приемами. Он верил, что звуковая палитра музыкальных средств, созданная европейскими народами в процессе развития национального фольклора, вполне и естественно может выразить все богатство и разнообразие человеческих чувств. «Мелодия, гармония, ритм, безусловно, неисчерпаемы, — утверждал композитор. — Пройдут миллионы лет, и если музыка в нашем смысле будет существовать, то те же семь основных тонов нашей гаммы, в их мелодических и гармонических комбинациях, оживленные ритмом, будут все еще служить источником новых музыкальных мыслей».
Он не был человеком, который, «добро и зло приемля равнодушно», жил своим личным успехом. Он бесконечно любил свою «святую Русь» и переживал все, что в ней происходило. И музыку он писал не для узкого круга профессионалов и интересующейся искусством части общества. Он вынашивал ее, страдал над ней и писал для всех. Потому по-особому воспринимаются его слова: «Я желал бы всеми силами души, чтобы музыка моя распространялась, чтобы увеличивалось число людей, любящих ее, находящих в ней утешение и подпору…» И люди это почувствовали. Похороны гениального композитора стали свидетельством всенародного горя.
Петр Ильич скончался 25 октября 1893 года. Его смерть потрясла, ошеломила Россию. Весь Петербург участвовал в траурной процессии. Сотни тысяч людей сопровождали гроб человека, всю жизнь чувствовавшего и считавшего себя одиноким.
«Хоронили славу России!» — вспоминал современник этого трагического события. «Смотри, Русь, незабвенного везут!» — громко сказал, сняв шапку, рабочий. Болью отозвалось известие о кончине композитора для всех, кто знал лично великого мастера.
«Поражен известием о смерти нашего Чайковского», — телеграфировал его учитель Антон Рубинштейн.
«Известие поразило меня. Страшная тоска… Я глубоко уважал и любил Петра Ильича…» — писал в своей телеграмме Чехов. Тогда же в Москве, узнав о кончине Чайковского, двадцатилетний Рахманинов создает свое знаменитое «Элегическое трио», в подзаголовке которого слова — «Памяти великого артиста».
В эти трагические дни в русское посольство в Париже пришло и соболезнование Сен-Санса. Газеты многих стран поместили подробные некрологи. Из Италии, Германии, Франции, Норвегии, Чехии и других стран Европы поступило более трехсот венков на могилу русского композитора. «…Если Европа оплакивает в нем крупную художественную силу, одну из величайших во второй половине XIX века, — утверждал друг композитора Г. Ларош, — то одни лишь люди, имевшие счастье знать его близко, знают, какого человека не стало с его смертью».
«Подобно Пушкину в поэзии, Чайковскому удалось это удивительное единство, благодаря которому русское искусство поднялось на уровень высочайших достижений искусства Европы и в то же время сохранило национальное своеобразие», — писал позже И. Стравинский. «…Симфонизм Чайковского стал эпохой в мировом развитии музыки, ценнейшим русским вкладом в нее, одним из проявлений неистощимой художественной одаренности великого народа», — размышлял Б. Асафьев.
