В одном из писем той поры к Саше он пишет: «…ты, вероятно, спросишь, что из меня выйдет окончательно, когда я кончу учиться? В одном только я уверен — что из меня выйдет хороший музыкант и что я всегда буду иметь насущный хлеб». Но не просто давался хлеб насущный Чайковскому, довелось испытать и бедность и нужду. Иной раз в целях экономии приходилось отправляться пешком в отдаленные, порой противоположные районы города.
Под моросящим дождем или мокрым снегом Петр Ильич пересекал Петербург из конца в конец. Нева не единожды выходила из берегов, заставляя кружным путем добираться до цели его путешествия. Долгая дорога и частные уроки требовали немало сил и времени, поэтому Чайковскому приходилось компенсировать потерянные часы за счет сна. Но он не обращал на это большого внимания. Все его интересы сосредоточились на музыке и на узком круге лиц, которые служили ей беззаветно.
Среди музыкантов-педагогов его кумиром продолжал оставаться Антон Григорьевич Рубинштейн. Чайковский, по собственному признанию, «обожал в нем не только великого пианиста, великого композитора, но также человека редкого благородства, откровенного, честного, великодушного, чуждого низким чувствам и пошлости, с умом ясным и бесконечной добротой — словом, человека, парящего высоко над общим уровнем человечества. Как учитель, он был несравненен».
Глубокое уважение и искреннее восхищение замечательным артистом-художником, личностью Антона Григорьевича никогда не покидало Петра Ильича: ни тогда, когда он был учащимся консерватории, ни тогда, когда он стал известным в своей стране и за рубежом композитором и дирижером. Однако дружбы между ними так и не возникло, хотя, казалось, это было вполне возможным. Ведь с осени 1863 года будущий композитор начинает заниматься в классе Рубинштейна по сочинению и инструментовке. Учитель относился к своему подопечному весьма благосклонно и не раз отмечал его дарование и трудолюбие. «Видя необыкновенное рвение своего ученика и, быть может, судя о процессе его работы по той чудовищной легкости, с которой работал сам, Рубинштейн менее и менее стеснялся размерами задач. Но по мере того как возрастали требования профессора, трудолюбие ученика становилось отчаяннее: одаренный здоровым юношеским сном и любивший выспаться, Петр Ильич высиживал напролет целые ночи и утром тащил только что оконченную, едва высохшую партитуру к своему ненасытному профессору», — вспоминал Г. А. Ларош, с которым Чайковский познакомился в Музыкальных классах и который стал его ближайшим другом.
Именно к Чайковскому Антон Григорьевич относился наиболее требовательно и творчески непримиримо. Трудно объяснить, отчего это происходило: то ли от высоты задач, которые ставил перед своим талантливым учеником знаменитый композитор и пианист, то ли известный маэстро испытывал некоторое неудовольствие от все возрастающей творческой самостоятельности ученика. А может быть, в душу великого музыканта прокралась непонятная ревность к таланту молодого Чайковского, в котором он прозорливо увидел возможного соперника?
Во всяком случае, Петр Ильич едва ли заслуживал предвзятого к себе отношения: он самозабвенно и искренне любил своего учителя, о чем Рубинштейну было известно. Да и к творчеству Антона Григорьевича он относился с глубоким интересом и подлинным пиететом, внимательно и вдумчиво изучал сочинения замечательного композитора: оперы «Демон», «Фераморс» и «Маккавеи», симфонические поэмы «Иван Грозный» и «Дон Кихот», фортепианные концерты и, конечно, симфонии. Особенно он был увлечен Второй симфонией («Океан»), которую слушал в концерте в исполнении оркестра под управлением самого автора и усердно штудировал.
«…Каковы же были наши отношения? — на склоне лет задавал себе вопрос Петр Ильич. — Он был прославленный и великий музыкант, я — скромный ученик… Нас разделяла пропасть. Покидая консерваторию, я надеялся, что, работая и понемногу пробивая себе дорогу, я смогу достигнуть счастья видеть пропасть заполненной. Я смел рассчитывать на счастье стать другом Рубинштейна.
Этого не случилось. Прошло с тех пор почти 30 лет, но пропасть осталась так же велика… Теперь я иногда вижу его, всегда с удовольствием, потому что этому необыкновенному человеку достаточно протянуть руку и обратиться к вам с улыбкой, чтобы вам хотелось пасть к его ногам». Последние строки ясно свидетельствуют о неизменности добрых чувств к учителю, которые Чайковский пронес через всю жизнь без взаимности, которой был, безусловно, достоин.
