Чародейка из Вавилона полностью

– Сдурел? Какая несусветная чушь! – тут уж распалилась я. Ах ты засранец, как не стыдно такое про меня думать. – Я дружу с тобой, потому что ты самый близкий мне человек! Потому что я тебя люблю, как родного брата! Это вообще никак не связано с Талием Джонасом!

Ваде, кажется, стало стыдно. Он вообще был подвержен приступам вины и самобичевания.

– Тогда, может, не как брата, а как пасынка? – помолчав, неловко пошутил он.

– С ума сойти, как смешно.

Вадя сел на стул и смущенно затолкал в рот бутерброд целиком. Я, тоже смущенная, вернулась к листу с будущим эссе. Кто такой Моррисон? О чем я вообще собиралась писать?

Кошмар какой-то.

Вадя дожевал бутерброд и запил его морсом.

– Ну, так как насчет спасения мира?

«Рина, только что поступило сообщение».

Сырой ветер пронизывал насквозь. Я снова забыла застегнуть пальто.

«Ваш дядя погиб».

Серый от туч купол казался низким, и вот-вот должен был раздавить.

«Его тело нашли под Колосьями».

Меня трясло, и я даже не знала, отчего.

«Его убили».

Это вообще неправда. Это не может быть правдой. Он должен был вернуться со дня на день.

Он должен был вернуться ко мне!

Из горла вырвался судорожный всхлип, и я ускорила шаг.

«Вероятно, это были дикие».

Я сама не заметила, как перешла на бег. Лицо горело, нос заложило, а я не останавливалась, пока не взлетела по ступеням, грязно-голубым в сумерках.

И налетела на нее в прихожей – она еще не сняла пальто.

– Мама! Дядю убили.

Она как-то визгливо, громко охнула, и тут же прижала меня к себе. А я, больше не сдерживаясь, разрыдалась у нее на плече – впервые с тех пор, как мне исполнилось десять.

***

Мятные успокаивающие капли подействовали почти мгновенно. Я проспала до обеда.

Сегодня я пропустила лекции и практикум по Амулетам. А после собиралась пропустить еще и работу. Я не хотела, но Талий Джонас вчера настоял на том, чтобы выделить мне выходной. Он знал, КЕМ был для меня дядя.

– Но если решите, можете прийти. Кому-то так бывает легче справиться с горем.

После тяжелого длинного сна я долго приходила в себя, лежала в кровати. Долго стояла под душем – пока не выдохся водонагреватель, и не закончилась горячая вода.

Мать я нашла в гостиной. Она сидела на диване с бокалом белого вина в странно свободной позе. Мокрое от слез лицо было расслабленно, глаза мечтательно прикрыты, а губы изгибались в блаженной улыбке.

Я застыла, не веря своим глазам. И это… так она оплакивает дядю?

Если бы не сюрреализм ситуации, я бы сказала, что еще никогда я не видела ее такой счастливой.

Но не может ведь она в самом деле радоваться его смерти?

– Что ты делаешь? – я замерла, как вкопанная, прямо в дверном проеме.

Она вздрогнула и открыла глаза. Бокал, впрочем, не выпустила.

– Риночка, ты как?

Детское «Риночка», которое я терпеть не могла даже в пять лет, царапнуло по ушам.

– Ты… празднуешь? – голос сорвался в шипение.

Я знала, что она не любила дядю. Я всегда это чувствовала. Она его не просто не переносила – она его ненавидела. И боялась. Но это ведь не значит… Это не дает ей права откровенно праздновать его смерть!

Это… подло. Это низко. Это отвратительно!

Она выпрямилась и поставила бокал на низкий столик.

– Ох, Рина, ну, конечно, нет, – она на миг отвернулась к окну, и полуденный свет смысл с ее лица напускную сейчас трагичность. Оно удивительно похорошело – и это было совершенно НЕПРАВИЛЬНО.

– Да ты рада, что он умер! – пораженно выдохнула я.

Она открыла рот, чтобы что-то возразить, но передумала. Прикрыла глаза и медленно покачала головой.

– Ты не знаешь, что за человек был твой дядя.

Я уже задыхалась от гнева.

Талия Джонаса я не знаю, дядю я не знаю. Сейчас мне кажется, что меньше всего я знаю ее.

– Он о нас заботился! – глухо проговорила я. – Он нас любил!

Она внезапно рассмеялась – тихо и как-то невесело.

– О, да. Любил.

Она налила еще вина.

И все. Ни слова объяснений. Ни слова оправданий.

У меня тоже не находилось слов, кроме совершенно недопустимых. Я молча развернулась и ушла, только и успела взять в прихожей сумочку и пальто.

***

Огромный двухэтажный дом был выложен из темного камня, обнесен зачарованным забором и походил на готический замок.

Дядя его просто обожал.

Ноги налились тяжестью, я запнулась на ровном месте и тут же ускорила шаг, почти бегом взлетела по каменному крыльцу.

Палец вдавил до упора узорчатую кнопку дверного звонка, и я тут же полезла в сумку – у меня были ключи. Руки не слушались, а сумка подсовывала что угодно, кроме ключей: ручки, помаду, защитные амулеты, даже ДНК-анализатор, который я забыла отдать Ваде. Прежде чем я нашла свою связку, дверь открылась, и меня встретил слуга.

– Госпожа… – он поклонился, не скрывая удивления – что за идиот – и я оттолкнула его с пути. Сняла пальто, не оглядываясь, швырнула в его сторону и стремительно прошагала сквозь темноту холла к лестнице, наверх, в свою спальню.

Захлопнула дверь, села на пол и разрыдалась, как маленькая девочка.

***

После полудня пришел Вадя.

Слуга, забыла, как дядя его назвал, постучал в мою комнату и спросил, можно ли его пускать в дом.