А Сергею не спалось. Он провёл в церкви около часа. Не стал ходить и разглядывать убранство относительно новой церквушки. Построенная во второй половине 19 века, она была что называется "типовой" для своего времени. Приземистая, с золочёными крестами и звонницей, она скромно несла своё пятиглавие. Внутри пахло воском, ладаном и ещё чем-то обязательным для храма, но названия этому специфическому аромату Сергей не знал. Он прошёл в правый придел, там было сумрачно, и стояла скамья. Он присел на неё и задумался. Отец Иаков - дедушка - не поверил его рассказу. Ничего удивительного. Он и сам с трудом верил в то, что с ними произошло. Он почувствовал себя уставшим и совершенно разбитым. Меньше всего ему хотелось видеть холодный взгляд деда, отчуждённость и непонимание. Но, видимо, с этим придётся смириться. Он тяжело вздохнул. Повернул голову и встретился с ласковым, кротким взглядом прозрачных карих глаз Богородицы. "Помоги, Матушка!" - сорвалось у него, защипало глаза. Он часто заморгал, прогоняя набежавшие слёзы, и вздрогнул от звука благовестного колокола, зовущего к началу службы.
Теперь он лежал на пахнущей лавандой постели и смотрел, как бьётся внутри красненькой лампадки в ажурном воротничке хилый огонёк. Перед сном он побродил по комнате, потрогал книги, учебники. Это была комната его матери. Родители бережно хранили её старые гимназические учебники, исписанные тетрадки. На столике стояла стеклянная чернильница, возле неё - обкусанная ручка с засохшими чернилами на пёрышке. Он представил маму за этим столиком, склонившуюся к тетрадке, и чуть не заплакал. Да что же это такое?! Неужели он в самом деле впадает в детство - всё время на слёзы тянет? Он подошёл к этажерке с учебниками. Взял самый "лохматый" - по русскому правописанию, он раскрылся на двадцатой странице. Там лежала закладка: кабинетный портрет Полди. Во фраке и с бабочкой, он смотрел таинственно и интригующе своими чёрными глазами. Внизу по косой округлым почерком написано: "...жизнь моя, вместе ль нам маяться?" и подпись: "В. Полди-Комаровский. Одесса, 1910 г." Если ориентироваться на дату, получается, этот снимок Полди подарил Олечке через год после их разрыва. И мама взяла его и хранила, пряча от всех. Закусив губу, смотрел он на фотографию с модной блоковской строчкой и ловил себя на том, что в сердце тихой сапой просочилась жалость к этому красивому, но, в сущности, одинокому человеку, так и не сумевшему свить своё гнездо.
Старики Матвеевы тоже не спали. Матушка Глафира думала о дочери и слушала, как тяжело вздыхает отец Иаков.
-Ну что ты всё вздыхаешь, Яшенька? - наконец не выдержала она, - болит что или думы тяжкие?
-Душа болит, Глашенька, и думы тяжкие, - он ещё раз вздохнул, - как там Олечка наша?
-Бог даст, всё наладится...
-Бог даст... Хочу у Сергея Степановича снимок выпросить, тот, где Олечка с сыном. Как думаешь, даст?
-Отдаст, Яшенька, отдаст. Он, этот Сергей Степанович, добрый. Видел, как с сестрицей своей обходится?
-Он, Глашенька, говорил, что через несколько лет плохо у нас тут будет. Война, беспорядки... Говорил, что уезжать надобно.
-Да откуда ему знать-то? - удивилась Глафира.
-Знает... О нас с тобой беспокоится.
-Бросить всё? И куда податься? Может, к Олечке - в Америку эту?
-Где она, эта
-Гостинец внуку Серёженьке передать бы!
Отец Иаков хмыкнул:
-Ты завтра гостям на дорогу сготовь чего вкусненького. А я им баночку мёда, орехов да яблок соберу. Мёд-то не только Шурочке понравился, вон и Сергей уплетал за обе щеки.
-Хороший он, Сергей-то, ласковый, уважительный. Говорит мне давеча, мол, давайте, бабушка, водички вам натаскаю да дров наколю. А Шурочка всё бегала да полешки укладывала. Знаешь, Яшенька, странные истории она говорила. Про машины с крыльями, которые летают...
-Так то аэропланы. Видел я в Одессе, как Уточкин летал.
-Ты погоди. Она про поезда подземные говорила, как они там быстро-быстро по рельсам бегают. А ещё будто ящик такой в комнате стоит, а в нём живые картины показывают. Придумает же!
-Да... Чудны дела твои, Господи!
Можно было, конечно, ехать в пассажирском поезде - всё-таки дешевле, но Серёжа решил, что не стоит экономить на дальней дороге, лучше пусть будет подороже, но зато со спальными местами. Шурка в полном восторге щурилась на сверкающие медные ручки, смотрелась в зеркало на двери купе и сразу заявила, что спать будет на верхней полке, где уже постелили постель. Они поставили свой багаж под нижнюю полку, определили под столик корзинку с пирожками да яблоками и вышли на перрон к провожавшим их старикам Матвеевым.
Матушка Глафира расчувствовалась, обняла Шурочку, расцеловала и перекрестила. Двинулась было к Сергею, но оробела и замерла с протянутыми руками. Он подхватил её сухонькие ручки и поцеловал - сначала одну, потом другую. Тогда она притянула его голову к себе и приложилась ко лбу губами, потом перекрестила. Отец Иаков смотрел на них блестящими глазами и всё покашливал, а когда Сергей с Шуркой пошли в вагон, крестил их вслед и что-то шептал.
