Он удивленно смотрел в молчащий зал, видно, и на самом деле говорил он убедительно, но они все равно ему не поверили. Это была сказка, одни обещания, которых они слышали уже немало, — проклятое молчание, из которого никто не может их вырвать. Время било его по вискам— целый час тишины, — как долго оно еще продлится? И тут вдруг с места, где сидел священник, раздалось рукоплескание, глухое и неожиданное, вежливое и снисходительное, но зал сразу пробудился и тоже захлопал, и теперь стало ясно, кто здесь до сих пор правит.
На другой день его позвали в секретариат, по темному коридору спешили люди, много людей, комната была уже полна, телефон звонил, на широком столе валялись флаги, плакаты, стопки заявлений. У стола громко спорила группа мужчин, они были по пояс забрызганы грязью, видно, приехали откуда-то из деревни.
— Хуже всего учитель, — говорил кто-то взволнованным голосом, — он поднял людей, и они пошли на нас с вилами.
Потом из группы выступил маленький плотный паренек, глаза у него опухли от недосыпания.
Инженер никогда его раньше не видел, но тот, верно, знал его, потому что сказал:
— А что ты думаешь об этом Гурчике, товарищ? Тебе не кажется, что в водно-экономическом должен был бы быть кто-нибудь понадежнее?
Инженер не сразу понял.
— Гурчик знает дело.
— А ты разве не знаешь?
— Если мы туда пойдем просто так, они побьют нас, как вшей, — кричал взволнованный голос.
— У меня работа в Блатной, — ответил он растерянно, — по крайней мере до конца года.
— Забудь о ней, — посоветовал паренек, — вероятно, приостановят ассигнования, все равно не доделаешь.
— Достаньте на пивоваренном машину, — быстро говорил кто-то, — необходимо послать десять надежных товарищей, учителя передайте органам безопасности. Проведите собрание! И скажите людям, что теперь они уже получат землю.
— Приостановить плотину невозможно, — возражал он, — что бы на это сказали люди?
— Что бы сказали? — засмеялся крепыш. — Мы не можем выбрасывать деньги на нерентабельные предприятия, через пару лет будут строить совершенно иначе, ведь ты же сам говорил им об этом проекте.
Инженера удивило, что он знает, о чем вчера шла речь на собрании.
— Только они мне не поверили, а если я не доделаю эту плотину, веры будет еще меньше.
Кто-то кричал в телефон: «Так не повезете пиво, это гораздо важнее». Мужчины в забрызганных сапогах нетерпеливо переступали с ноги на ногу.
— Ты должен привыкать, что люди не всегда верят, но в конце концов чему-нибудь да поверят, — сказал ему паренек с отекшими глазами, — а вот если бы ты пошел на место Гурчика, ты мог бы проявить серьезный интерес к этому проекту; была бы получше работенка, не так ли?
— Если даже и так, вы все-таки здесь этого не решаете и не решите, это дело водного кооператива.
Паренек засмеялся.
— Совершилась революция! Ты разве забыл, что случилось?
— Нет, не забыл. — И на мгновение им овладело неприятное чувство, что идет нечестная игра, но такие чувства, видно, были здесь неуместны.
— Ну скажи, зачем ты сюда приехал? Ты ведь хотел дело делать, вот и воздвиг бы, черт возьми, памятник бессмертия.
Он вернулся в гостиницу, печь дымила, он влез в постель, клопы, блохи, сырое одеяло, на столе разложена карта, разрез через корыто реки Влаги, матерчатый кролик и множество окурков.
Он смотрел на маленького зверька. Подумать только, он совершенно о ней забыл. И даже испугался. «Завтра напишу письмо».
Он попытался уснуть, но перед глазами мелькали лица, звучали слова. Революция, говорил он себе, революция все изменит. Перед ним проплывало стремительное течение, тянулись телеги и кричали люди; вероятно, действительно начнется работа над этим проектом, и я сделаю наконец-то что-то порядочное. И перед ним продолжали проплывать заросшие, худые, покрытые шрамами, голодные, тупые лица и лица, окрыленные надеждой, лица, которые он когда-то видел и которых никогда не видел, и множество глаз: фанатические и утомленные, плачущие и совершенно мертвые, полные стремления и пустые, угасшие, он слышал громкие шаги, и тишина чередовалась с грохотом, звучавшим в пустоте и сотрясающим своды.
Он почувствовал бесконечное головокружение и на мгновение ладонями сжал виски. К утру он вырвал из тетради листок и написал:
«
Он сложил бумаги на столе, натянул до подбородка сырое одеяло. «Уточка», — сказал он себе, и перед ним медленно проплыли два девичьих лица, а потом он увидел эту плотнику, кое-какие деньги еще есть, пришло ему в голову, как-нибудь эту плотнику мы должны достроить, иначе туда вернется вода и эти люди никогда нам больше не поверят. В какое безверье я б их загнал? В какие глубины молчания?
Ответ он получил только через четырнадцать дней.
«
