Велосипед со скрипом катил. «Штефан!» — кричала мать. Звал его и полуслепой дед, и отец, и обе девчушки — младшей было всего десять, тупой носик, на уме одни кролики.
Убийцы! И Врабел, эта гиена, им переводил. А я сам? Сам голосовал, чтоб принять его в партию, но тогда я еще ничего не знал, ничего мне никто не сказал, и коммунисты промолчали, только вот молодой Байка, тот открыл мне правду.
Сейчас он по крайней мере знал, с чего начать расследование, и был уверен, что со временем откроет все. Врабел не мог не знать, кто тогда ночью показал на них. Он должен назвать ему убийцу.
Смоляк не переставая думал о Врабеле; почти каждую ночь, возвращаясь домой, он думал, собственно, обо всех, кто до сих пор сумел скрыться, а главным образом о тех, кто показывал пальцем: того, мол, и еще того! Теперь уже близок час расплаты, не укрыться им в тени, нет такой тени! И только тогда он найдет хоть немного покоя. Вернется вечером домой, ляжет в постель; но до этого он еще построит дом и, вероятно, все же найдет себе жену, которой не помешает его неподвижная нога и обезображенное лицо.
Он с трудом поднял голову: на руле подскакивал оторвавшийся велосипедный сигнал и звенел. И хотя Смоляк был очень утомлен, он все же заметил поблизости от шоссе какое-то затаенное движение. Он напряг все свое внимание, и ему показалось, что он увидел широко открытый глаз — блестящее бельмо; потом он услышал несколько выстрелов и падение велосипеда; как упал сам, он уже не слышал, только чувствовал всем телом прикосновение влаги, ногу больно колол щебень. На короткое мгновение он оказался в полной темноте, пополз по дороге на четвереньках, как собака, потом упал, раненая нога совершенно онемела.
Снова попали, понял он, — сознание постепенно возвращалось. Он приподнялся, снял пиджак, стянул рубаху, нащупал рану и, когда нашел ее — пуля попала в икру, — стал медленно подворачивать штанину, дважды он упал на землю, пришлось отдыхать, потом все же разорвал рубаху и перевязал рану.
— Подлецы, гиены, смердящие гиены, — он снова попытался ползти, — может, еще и поджидают! Но почему… Почему… Убьете меня, но всех нас не перебить, нас везде много.
Он подполз к краю дороги, оперся о дорожный столб и — полулежа, полусидя — стал дожидаться, когда появится кто-нибудь на дороге.
Прошло много времени, прежде чем вдали появился мерцающий огонек. Он слышал, как кто-то соскочил с велосипеда, и над ним склонилось чье-то лицо.
— Что с вами случилось? — И Смоляк узнал голос молодого Молнара.
— Помоги встать на ноги и не болтай лишнего. — Он застонал, пытаясь встать, но потом все же сделал несколько неуверенных шагов.
— Стреляли в меня, эти свиньи… — Нестерпимая боль нагоняла на его глаза слезы. — Откуда ты взялся? — сказал он, чтобы прогнать боль.
— Искал вещи на свадьбу.
— Вон оно что… — На мгновение Смоляка охватила такая слабость, что он зашатался.
Павел Молнар вел одной рукой велосипед, а другой старался поддержать раненого. Лучше было бы оставить его здесь, а потом за ним приехать, но кто знает, может, те, кто стрелял, хоронятся неподалеку. Павел, наверно, бросился бы в панике наутек, будь он один, но сейчас это было невозможно, приходилось чуть ли не нести раненого, чтобы хоть немного облегчить ему боль.
Смоляк бормотал непонятные слова. Проклятия чередовались с ругательствами и вздохами, он просил небо, в которое не верил, наказать злодеев.
— Всех бы нас перестреляли, — скрипел он зубами, — эти канальи.
С минуту он шел молча, потом боль с новой силой одолевала его и он опять начинал кричать.
— Хоть бы сдохнуть, хоть бы уж сдохнуть! Пусть бы я достался им, да только мертвый. — Он оперся рукой о столб, наклонился, как волчок перед падением. — Поезжай! — наконец простонал он. — Поезжай быстрее! — И тогда Павел действительно сел на велосипед и помчался. Грязь била ему в лицо.
А мы живем себе, подумал он с отчаяньем; ему показалось, что позади раздался выстрел, потом выстрелы участились, в широком ночном котле клокотала война, а он бежал от нее на хрупком велосипеде, ему некуда было убежать, они должны были его настичь, и под его голову уже был приготовлен камень.
Столько ненависти! Она росла вокруг него, а он не тревожился об этом, он думал только о любви. У всех своя жизнь!
Вскоре он увидел несколько темных домов, соскочил с велосипеда, бросил его в грязи и все никак не мог отдышаться, закашлялся и стал колотить в запертые двери.
Наконец-то они остались одни в низкой комнатке с обгоревшими балками. Лампа утомленно мерцала, время было уже после полуночи, но с улицы все еще доносились девичьи голоса и песни.
Она подошла к окну, чуть печально посмотрела на темные фигуры. За домом, у задних ворот увидела униформу Михала Шемана. Тот все крутился вокруг Анички Чоллаковой, пытался ее поцеловать; смех, крики, салочки в темноте и плохо скрытые прикосновения.
