Он перевернул страничку: она мечтала совершить что-нибудь великое, мужественное или полезное, она поссорилась с подругой — разошлась с ней во мнениях, на то, что означает подлинная свобода; перевернул еще одну страничку и наконец-то нашел ту фразу, которую искал: «
Он почувствовал облегчение, сложил письмо, открыл свою записную книжку, до сих пор в ней хранилась одна единственная пожелтевшая записочка — приглашение в кино. Окровавленные флаги, пришло ему в голову, разве мало людей уже шло на смерть? Этой своей смертью они. стронули и нас с места, но этого ты уже не можешь знать.
Потом он положил письмо рядом с записочкой и снова закрыл блокнот.
Мрачной осенней ночью по равнине гулял порывистый ветер, неся с собой дождь; он завывал в проводах. Смоляк возвращался домой на велосипеде, скрипевшем несмазанными подшипниками. Когда мог, он всегда оставался в городе, ночевал прямо в проходной кирпичного завода, на котором работал; перед сном пил чай с ночным сторожем Миколашем — в свое время они вместе воевали, им было что вспомнить. В городе у Смоляка были знакомые — товарищи давних и недавних лет, а дома дожидалась одна только деревянная конура, туда возвращался он только для того, чтоб разобраться в кипе бумаг. Теперь он был и председателем национального комитета, и секретарем партийной организации.
Ехал он совсем медленно, движение не давало заснуть, а спать хотелось, работы так много — больше, чем на одну человеческую жизнь. Он был всего лишь рабочим — по восемь часов в день подвозил к кольцевой печи тележку, высоко нагруженную кирпичами, и, хотя порой раненая нога давала себя знать, работал он все же быстро и ловко. Он всегда был хорошим рабочим: умел точно забить колышки и крепко привязать веревки, натянуть полотно и поднять купол цирка, прибрать манеж и подготовиться к привозу диких зверей. Он умел также кормить лошадей, зебр, гиен и сибирских волков. Все это он привык делать ловко, никогда особенно не утомляясь; но для того, чтобы хорошо выполнять свои новые обязанности, ему необходимо было напрягать все силы; кроме того, новые обязанности поглощали все его время, которым другие пользовались для того, чтобы жить, любить, отдыхать или есть. Он мог считать своим «свободным» временем только то, которое проводил на велосипеде, возвращаясь домой, — час пути, когда он мог вспоминать о прошлом.
Надо бы поговорить с инженером, нельзя все-таки оставлять плотину недостроенной после того, что мы пообещали людям. А если придет вода?.. Потом он услышал шум прибоя и увидел высокие корабли в гамбургской пристани, где выгружали тюки желтого хлопка и клетки с зверями — «Цирк Одеон»… А потом он мысленно ходил по узким улочкам и теперь уже не помнил, в каком это было городе — между окнами натянуты веревки, а на них белые пеленки; кто-то бренчал на гитаре, а он целовался в душном парке под кустом, аромат которого так и бил в нос; потом они сидели на собрании рабочих цирка в маленьком цирковом вагончике с затянутыми шторами.
Сколько нас тогда было… Из всей деревни я да Чоллак… Собаками могли нас затравить! Смеяться над нами могли…
А сейчас? Какая сила, думал он с гордостью, вот уж и такой, как Пушкар, подал заявление, и Шеман, и молодой Байка, тот ведь еще недавно произносил речи на собраниях демократов, а теперь вот пришел, открылись глаза.
— Что у меня раньше было, товарищ Смоляк, одна дырявая крыша над головой, это Йожо задурил мне голову. Теперь я понял, что социализм — это именно для таких людей, как я.
Только Врабела, этого негодяя, не надо было принимать. Ведь это он был тогда переводчиком. Гиена! Переводил, когда мы подыхали в снегу.
Велосипедный сигнал звенел, как миска на поясном ремне, теперь он беспомощно лежал на носилках из свежих буковых ветвей, холодный сруб, теплая вода стекает по ране, мягкое полотно.
— Не кричи, товарищ, чего ты кричишь?
— Мне б еще хоть раз всех увидеть.
— Плачет по маме.
Бьющий в нос запах дыма, запах немытых тел, и эта страшная боль, голод и слабость. Куда вы хотите меня везти? Хватит с вас своих забот.
