«Пожалуй, его стоило бы назвать провалом», — завершил он собственную мысль. И тут же допустил оговорку. Едва заметную, но ставшую для Макса последней каплей. Он занервничал сильнее, стал путать слова, приплетая к тексту Достоевского что-то от Сэлинджера и что-то от себя.
— Мне кажется, вы не понимаете сути произнесённых вами слов, — сказала «начёс». Аврора кивнула.
Да что ж они стали такие разговорчивые? Предыдущим участникам не делали столько замечаний.
«Я бездарь и неудачник», — подумал Макс и окончательно сник.
— Перейдём к песне, — сказал «клетчатый» и улыбнулся Максиму.
— Это обязательно? — затравленно уточнил Максим. — Я не готовил песню…
— Попробуйте экспромтом. Например, «Катюшу», — подбодрил «клетчатый».
— Я не знаю такой песни…
— Хотя бы куплет. Наверняка же слышали. Ра-а-асцвета-а… — он махнул Максу — подхватывай, — но Максим промолчал, и тогда экзаменатор продолжил сам, периодически снова предлагая Максиму вступить, — …ли яблони и груши, поплыли-и-и тума-а…
— …ны за моря… — пробормотал Макс.
— Почти угадал, — хмыкнуло «платье».
— Выходи-и… — тянул «клетчатый».
— …ла что-то там Катюша и куда-то там потом ушла… — завершил Макс. Чувствовал он себя скверно. Ему хотелось крикнуть: «Стойте! Я не это готовил! Дайте мне вторую попытку». И, когда комиссия устало махнёт — валяй, он прочитал бы Сэлинджера и Бёрнса, спел бы про Дженни…
— Давай танец, — сказал «клетчатый».
Макс застонал. Эта пытка никогда не кончится. Хорошо, что в зале почти никого не осталось. Но ведь была Аврора. Она видела его позор. Пусть бы лучше сто тысяч других, но не она!
— Я не готовил танец…
— Мы включим вам музыку, — «клетчатый» не терял энтузиазма, — просто двигайтесь в такт.
Из портативной колонки зазвучало диско с телефона кого-то из членов комиссии. Макс начал осторожно притопывать ногой.
— Энергичнее, — скомандовал «клетчатый».
Макс задёргал ногой сильнее и сделал несколько движений руками, всё ещё думая о злосчастной футболке.
— Выше руки! Танцуй!
Максим стал махать руками, будто пытался поймать летящие в его сторону цветы или яйца и помидоры! Уже не важно! Он дёргался, как ненормальный, живот обнажался от каждого взмаха. Максу было плевать, хотелось только, чтобы всё это скорее закончилось.
— Танцуй! — прозвучало из комиссии. Все они вскочили со своих мест и пустились в пляс под «Аббу». Макс тряс руками — будто рубил тростник, а ногами топал так мощно, словно давил ядовитых змей, которых становилось всё больше.
— Хотите показать ещё что-нибудь? — спросил «клетчатый» после того, как музыка отзвучала. Остальная троица бросила на него взгляд, каким обычно одаривают отличника, напомнившего учителю про домашнее задание. «Клетчатый» проигнорировал недовольство коллег. — Может, у вас есть какие-то особые навыки?
— Ага, жонглировать могу, — резко ответил Макс, всё ещё тяжело дыша после «тростника» и «змей». Мама говорит, что в стрессовой ситуации все умения проявляются с утроенной силой. Правда, есть одно но: чтобы навык проявился, надо этим навыком действительно обладать, хотя бы в минимальном объёме.
Терять уже нечего. Он в очередной раз облажался. На виду у людей. На глазах у Авроры. Плевать! На всё!
— Жонглировать? Чем же? — уточнил «подросток», явно заинтересованный, и пояснил — В мюзикле запланирована пара трюков…
— Чем угодно!
«Подросток» запустил руку в карман и достал несколько монет.
— Подойдёт? Вот, раз, два, три… Пять. Хватит? Правда, они разные по весу.
— Справлюсь, — Макс обречённо спустился со сцены и принял из рук экзаменатора пять монет — три по рублю и две по пять.
Злясь на себя, на Аврору, на маму, на весь белый свет, он подкинул в воздух сразу все пять монет. Они салютом разлетелись в разные стороны.
— Да не умею я ни черта… Нет у меня никаких навыков… Месяц тренируюсь, и всё без толку, — выкрикнул он, чувствуя, как в глазах закипают злые слёзы. — Извините.
Он метнулся к своему месту в почти-углу, там лежала куртка. Схватил её и выбежал в дверь, не обращая внимания на окрики экзаменаторов:
— Молодой человек, у вас всё хорошо?
— Оставьте свои координаты…
— Или приходите ещё… Не получилось, с кем не бывает…
Краем глаза он успел заметить Аврору — она укоризненно качала головой.
«И с чего только мама взяла, что Аврорка будет меня незаслуженно хвалить. Сейчас она вполне справедливо считает, что моё выступление — кринж».
С тех пор, как мне исполнилось восемнадцать лет, мама и бабушка обсуждали наши общие способности, уже не скрываясь. Разумеется, только в кругу семьи. При гостях лишнего не говорили.
Время от времени домашние всё ещё вспоминали Султанова, и бабушка неизменно повторяла, что у него, вероятно, и у самого есть какой-то дар. Потом она обязательно добавляла, что я сильнее. И под конец всегда охала, что дурные пожелания, какие они позволяли себе в адрес доктора, обязательно когда-нибудь серьёзно аукнутся и ей, и моей маме.