Наконец не выдержал и закричал в небо: Еб твою-ю-ю-ю ма-а-а-ать!!! А таежное эхо ему ответило: "Ма-а-ать! Ма-а-ать! Ма-а-ать!" Мужичок пошел дальше, и сердце его пело: "Хорошо! Кругом русские люди!"
И меня такая же радость охватила. Я её понежил пару минут, да говорю: "Анютка, давай, блин, вмажем!" Она засмеялась на плакате и отвечает: "Давай, старый хрен! Наливай!" А я ей:С горла будешь?
– Ну, – отвечает, – рази только из уважения к твоему почтенному возрасту. Поехали, мол, чтобы, как говорится, Кремль стоял!
Что хочешь, русские души с первого слова взгляда друг друга понимают. Я вот пару месяцев тому назад пытался также бухнуть с
Клавдией Шифер. Сидел в скверике на плато Монтруаяль, а она прямо напротив меня с плаката какие-то там духи народу втюхивала. Я ей и говорю вежливо, мол, майне фрау Клава, волен зи тринкен мит мир айне кляйне глясс дер шнапс? Та аж позеленела на плакате, глаза закатила, да как завопит: "Доннер веттер нох айн маль!" Потом хуяк по плакату кулаком: Раух, руссише швайн! Раух!
Я сробел, фляжку в карман, сумку с флаерсами подхватил и дёру. А
Клавка мне вслед: Шнеллер! Арбайтен! Арбайтен шнеллер, шнеллер!
Арбайт мах фрей!
Ну, а Анька – баба наша, не немчура какая-нибудь. Вот мы с ней за
Кремль и вмазали. Всю фляжечку оприходовали и уже никакие ни дождь, ни слякоть, нам были не страшны. Так и пошли, два менеджера, под мокрой метелью бизнесом заниматься. Я – распространением пиццы, а она золотых часиков Картье с бриллиантами. Коллеги, блин! Кто бы, когда сказал, что коллегой самой Курниковой стану на старости лет!
Даже воздушно расцеловались с ней на прощание.. Но больше ничего про меж нас не было. Врать не буду. Стар я уже для вранья-то.
Как все флаерсы закончил, спустился в метро и сел в вагон.
Смотрю, дым от меня поднимается. Ну, не дым – пар, конечно же, это был, но очень походил на легкий дымок. А мне уже – всё равно. Я, ведь, домой еду, а там у меня должно быть! Баба моя обещала прикупить. Подумал так, да снова засомневался:а вдруг забыла?
Приехал к себе на Кот-Сан-Катрин, вышел из метро и сразу уперся носом в наклеенный на столбе мокрый плакатик. Приглашал он на английском языке народ на какой-то местный благотворительный BAZAR.
А сверху некто написал фломастером на нашем родном языке: "А за"
Ниже тем же фломастером обвел слово BAZAR и добавил: "ответишь!"
Я и подумал: Баба-то моя – пацанка правильная. За базар всегда отвечает. И сразу на сердце стало тепло, да уютно. С тем же уютным и теплым чувством зашел в родной дом, а там меня встретили с большой радостью такие чи-иста правильные пацаны! Рыжий толстый кот Чубайс,
(где ты видел в нынешних русских домах толстых рыжих котов с другими именами?) дочка Саня, непьющая подруга моя, Надёжа, с пузырьком, да ротвеллер Фенька. Всегда не по ротвеллерски весело добродушная, несмотря на грозный вид. А было у нас очень тепло и сухо. За окном же, Шурик, так выло, да стенало. И такие снежные хлопья к стеклам липли! Я же принял сначала горячую ванну, а потом хорошо во внутрь и представь себе, прекрасно себя чувствую.
Возвращаясь снова к твоему письму, хочу тебе попенять, что, ты почти ничего не рассказываешь о своей прошлой, но более близкой к нашим дням, до московской жизни, опять ссылаясь на ту самую секретность, из-за которой Лазарь Аронович ни с кем не разговаривал.
Какая секретность, в наше время, Шурик, когда всё давно продано, а про ваш шестнадцатый Арзамас, в котором ты, добровольно загнав себя за колючую проволоку, прожил больше половины жизни, уже известно каждому школьнику?!
Я лично потерял уважение к военным тайнам за те единственные в моей жизни сорок пять дней, что отслужил в армии. Вернее, не в самой армии, а на сборах после четвертого курса университета. В июне 66-го привезли нас в Выборг и поселили в старинных, еще петровской эпохи казармах рядом с огромным валуном, на котором был выбит царский вензель. По преданию, якобы, самим Петром. Всех переодели в старые жутко застиранные гимнастерки и выстроили на огромном плацу. А перед строем держал речь местный армейский полковник. Он сказал:
– Запомните, вы находитесь в 125-ом гвардейском полку. Номер вашего полка является священной военной тайной, и когда вас поймают враги и будут пытать, вы даже под самыми страшными пытками не имеете права этот номер им выдать.
Речь сия произвела на нас весьма сильное впечатление. Когда в конце её полковник спросил, есть ли вопросы, все молчали, настолько были потрясены мыслью о предстоящих пытках. Только стоящий рядом со мной Миша Сидур робко поднял руку и спросил:
– А когда враги будут нас ловить и пытать: во время сборов или после?
На что полковник ответил, что это значение не имеет, а мы к сему должны быть готовы в любую минуту жизни.