Завуалированный укор Лоры относится к тому разу, когда два года назад я приехала в Марли и остановилась в гостинице. Но она сама явилась ко мне. Я пригласила ее на ужин и предложила денег, от которых, как я надеялась, мать откажется из гордости, потому что на самом деле никаких денег у меня не было. Аванс, выплаченный радиостанцией, давно растаял, как мороженое под палящими лучами солнца, поскольку жизнь в большом городе оказалась гораздо жарче, чем я ожидала поначалу. К счастью, Лора и впрямь отказалась, но дала понять, что разгадала мой маневр.
– Можешь занять свою старую комнату, – предлагает она. Само великодушие.
Я невольно кошусь на хлипкую дверь, за которой находится моя прежняя спальня. Я не была там лет пятнадцать.
– Надеюсь, это ненадолго, – бормочу я.
Чувствую устремленный на меня взгляд матери и, как бывало и прежде, поражаюсь ее внезапной проницательности. Для человека, старательно заливающего в себя галлоны дешевого пива с самого моего рождения, а то и дольше, способность трезво оценить ситуацию может показаться невероятной. Но так подумают только те, кто плохо знает Лору.
– Думаешь, на этот раз дело пойдет лучше? – спрашивает она.
Когда-то мать была невероятно хороша собой. Остатки былой красоты заметны до сих пор, несмотря ни на что. Два года назад, сидя на террасе единственного в городе приличного гриль-бара напротив Лоры, я смотрела на нее, освещенную лучами вечернего солнца, и поражалась этому факту. Она щурится на свет. Волосы зачесаны назад, у корней видна широкая полоска седины, хотя Лора регулярно красится в свой естественный рыжевато-каштановый цвет, шея и грудь тронуты полукругом красноватого загара, который намертво въелся в кожу. Вид у матери блеклый, как у застиранной вещи, и все же под потускневшей оболочкой по-прежнему мерцает красота, словно призрак в туманной мгле.
В этой женщине с огрубевшей кожей и выцветшей татуировкой, выглядывающей из-под рукава блузки, я узнаю ту, что изображена на немногочисленных фотографиях, которые хранятся у нас дома. Та самая О’Мэлли с решительно вздернутым подбородком и ослепительной, несмотря на желтоватые от никотина зубы, улыбкой. Волосы у нее сухие, но густые и пышные. Яркие серо-голубые глаза, которые достались и мне. Каким-то чудом матери удалось сохранить фигуру: она подтянута, хотя, насколько мне известно, никогда в жизни не поднимала ничего тяжелее пивной бутылки.
– Понятия не имею, о чем ты, – холодно отвечаю я, стараясь не ежиться под ее острым взглядом.
– Ой, умоляю! И без того очевидно, почему ты здесь. Во всех новостях трубили о нашей находке. Как только поднялся шум, я сразу подумала: «Ну, теперь держись: Стефани вот-вот нагрянет». Дня не прошло – клянусь, не прошло и дня, – как ты звонишь. А вся эта чушь про то, что ты на мели, – чистой воды отмазка.
– Если я для тебя такая обуза, – цежу я сквозь зубы, – могла бы прямо сказать.
– И куда бы ты поехала? – усмехается Лора. – Гостиница закрыта. А, конечно, как же я не догадалась! Люк наверняка с радостью пустил бы тебя переночевать у него в гостевой комнате.
– Не трогай Люка! – рявкаю я. Мне вовсе не хотелось попадаться на ее удочку, но я ничего не могу с собой поделать.
– А что такое? Или жалеешь о прошлом? Да неужели за все эти годы тебе не удалось подцепить кого-нибудь поприличнее жалкого сынка провинциального копа? С твоей-то задницей!
К счастью, я давно привыкла к комментариям Лоры по поводу моей внешности. Я немало наслушалась их лет с тринадцати, когда мне понадобился первый бюстгальтер. Разглагольствования матери никогда не прекращались. О, каких только историй она не поведала о себе и своих золотых денечках! Или годах? Еле удерживаюсь, чтобы не спросить: «А где же тогда мой драгоценный папочка? Или твоих прелестей оказалось недостаточно, чтобы удержать его?»
– Пусть это станет для тебя уроком, – продолжает она. – Твоя эпопея со столичной жизнью с самого начала была обречена на провал. Удивляюсь, как ты не поняла этого раньше. Здесь ты родилась, и здесь твое место.
Я сердито смотрю на нее.
– Надеешься, в этот раз сработает? – не унимается Лора. – Примчишься сюда, разнюхаешь подробности гибели Мишель Фортье и умчишься обратно в свой Монреаль? А хочешь, скажу, что будет дальше? Да ничего. Потому что в Монреале никому нет до тебя дела. Никому! – Губы матери сжимаются в узкую злобную полоску. Внезапно она делается похожей на старуху, лет на тридцать старше своего возраста. – Раз уж на то пошло, ни до тебя, ни до Мишель.
Обычно на этом этапе разговора я вылетаю из дому и хлопаю дверью. Но так уж сложилось, что сейчас мне некуда вылетать и нет двери, которой можно было бы хлопнуть.
– Два года назад никто в городе не захотел с тобой откровенничать. С чего ты взяла, что теперь они станут более разговорчивыми?
– Ты закончила? – спрашиваю я. Единственный способ утихомирить Лору – сделать вид, будто ее болтовня совершенно тебя не касается. – Если это все, я бы пошла к себе, ладно? Я устала, столько пришлось трястись в автобусе…
Лора усмехается и качает головой.
