– Ничего, – говорит отец Майкл, – все в порядке. Главное, сейчас ты здесь. Хочешь помолиться или попросить о чем-то Господа?
Лора усмехается, но затем прогоняет улыбку с лица. Она верит в Бога не больше, чем в Санта-Клауса, и всегда была убеждена, что те, кто посещает церковные службы, относятся к этому примерно так же: они выросли из своей веры, но продолжают каждое воскресенье ходить в церковь, так же как каждый год в конце декабря продолжают наряжать елку. Вера перестает быть смыслом жизни и превращается скорее в оправдание.
– Я хотела поставить свечку за умершую собаку, – признается Лора. – Можно так делать или у собак нет души?
– Конечно, можно, – отвечает священник. – Все зависит от смысла, который ты в это вкладываешь. – Он жестом приглашает девушку следовать за ним к тому месту, где стоит подсвечник, и сам дает ей новую свечу, причем совершено бесплатно. Лора колеблется пару секунд, затем берет ее и зажигает от одной из немногочисленных свечек, слабо мерцающих на подставке.
– Мне жаль собаку, – говорит Лора. А затем неожиданно для самой себя добавляет: – Все винят меня, но я ничего такого не делала. Клянусь! Вы мне верите? Я не стала бы лгать в церкви.
– В таком случае Бог знает, что ты не виновата.
Лицо священника остается спокойным, почти бесстрастным, и это ужасно раздражает. И что с того, что Бог знает? Может, Господь спустится с небес и объяснит Диане, что Лора тут ни при чем, прежде чем самой Лоре придется объяснять матери, почему она больше не может сбегать в ближайший магазин за молоком?
Ага, как же, спустится он.
– Может, тогда Бог знает, кто это сделал? – бурчит Лора.
– Конечно, знает, – без тени сомнения отвечает священник.
– Но никому не скажет. Тогда какой смысл?
Отец Майкл вздыхает.
– Лора, милая, все злые дела, которые совершают люди, так или иначе возвращаются к ним. Это может произойти не сразу и не всегда очевидным образом. Но зло всегда настигает грешника.
Лоре очень хотелось бы согласиться с преподобным, но в ее мире дерьмо, которое творят люди, постоянно сходит им с рук. Всем, кроме нее. А Лоре не сходит с рук даже то, чего она не делала. И как тут быть?
– Я и близко не подходила к той собаке.
– В таком случае тебе нечего бояться.
«Круто», – думает Лора. Она в последний раз смотрит на свечу и уходит. Конечно, это всего лишь воображение, но Лора может поклясться, что чувствует устремленные на нее холодные взгляды святых с витражей, провожающие ее до самого выхода.
Долгая неторопливая поездка в пансионат «Просторы полей» дает прекрасную возможность поразмышлять над словами Жаннетт. Меня охватывает новое, незнакомое ощущение, нечто вроде сочувствия. Никогда прежде я не думала о своем родном городе, о людях, которые здесь живут, о Жаннетт, даже о собственной матери с такой точки зрения. Сколько себя помню, Марли казался мне крайне докучливым и душным, но воспринимался как временное пристанище. Вроде тюрьмы или, точнее, дешевого мотеля. Слышно, как за тонкой бумажной стенкой трахаются соседи, как они мочатся, испражняются и блюют в общей ванной, но виден и свет в конце тоннеля: однажды тебе удастся сбежать отсюда, и только это дает силы терпеть. Но теперь я впервые задаюсь вопросом, каково быть кем-то вроде Жаннетт. Жить здесь с тем наследием города, частью которого ты волей-неволей являешься.
Поначалу я пытаюсь стряхнуть непрошеное чувство. Сами виноваты, говорю я себе. Они ведь решили остаться. Могли бы уехать, но не хватило смелости изменить жизнь: не хватило воли, азарта, целеустремленности. В точности как у моего школьного бойфренда, на которого я все еще продолжаю злиться даже теперь. Или как у Кэт. Я убеждаю себя, что в данной ситуации именно она является проигравшей стороной, ведь вершина ее достижений – выйти замуж за парня, которого я бросила, подобрать после меня объедки. Однако обида, точно кислота, разъедает мне душу.
И тем не менее только сейчас я начинаю понимать, что именно сбивало меня с толку два года назад: почему тогда никто не горел желанием дать мне интервью и стать участником подкаста. Обитатели Марли интуитивно улавливали мое к ним пренебрежительное отношение. Едва ли стоит их винить.
Однако это не объясняет всех странностей их поведения.
В изложении Жаннетт история Мишель приобрела почти зловещий оттенок. Девятилетняя белокурая девчушка в платье с оборками – на каждой из сохранившихся фотографий платья были разными, но все одного покроя – притаилась в укромном уголке и наблюдает за городом, слово мстительный призрак, – этот пугающий образ не идет у меня из головы.
