-- А вы у кого будете работать? -- спросил Владимир Павлович.
-- Я буду со Скуратовым. Он -- генеральный прокурор России. А ты..., я тебе скажу, кого убрать, назову тебе ненадежных людей. На них нельзя положиться: продадут. А возможно, и сами следят, что делает прокурор города. Говорят: Скуратов и сам вскоре лишится должности. Дело связано с кредитом США почти в пять миллиардов долларов. Верхушка станы прикарманила эти деньги, а Скуратов хотел расследовать этот вопрос. Тут, брат, дело очень и очень рискованное и сложное. Может, тебе пойти по моему пути. Бери дань с прокуроров округов, как это делал я. А сам..., если только иметь дело с Гусинским. А что касается Березовского, то он уже номенклатура правительства страны и президентской администрации.
-- А баньку посещать будем?
-- Это сложный вопрос. По-моему, Скуратов на этом погорел. Во всяком случае, надо быть максимально осторожным. Я тебе оставляю ключ не только от своего кабинета, но и от трех сейфов. В этих трех сейфах у меня три миллиона долларов, это мизерная сумма. Я несколько позже, как только закончится отделка моей дачи, заберу эти деньги.
Иваненко был особенно разговорчив и добр к Владимиру Павловичу. Все же повышение благотворно повлияло на его психику и вдобавок вселяло надежду на то, что с уходом Скуратова, он вполне возможно, станет Генеральным прокурором.
-- Дачу, -- продолжал Иваненко, -- отгрохали в три этаже с двумя подземными гаражами и бункером в шесть метров глубины. Я уже израсходовал на ее строительство чуть меньше миллиона долларов и еще столько же надо на отделку. Тысячу двести квадратных метров полезной площади. Это все жена с дочерью. У нас дача должна быть ничуть не хуже, чем у господина Дубинина, или Чубайса, -- твердит она мне до тех пор. Я окончательно сдал свои позиции.
-- Я..., я тоже собираюсь построить дачу. Я не так давно женился, вы...помните мою Светку, молоденькую, красивую, вы же были на свадьбе у меня. Так вот, она хочет дачу. А раз она хочет, то..., ничего не поделаешь. Я уже веду переговоры о выделение участка где-нибудь на берегу Пахры, а может и в Архангельском, -- сказал Владимир Павлович.
-- О, это прекрасные места. Там одна сотка земли стоит до восьми тысяч долларов. Правда, это пустяки, не так ли, дорогой?
Владимир Павлович поерзал в кресле, затем почесал за ухом и дипломатично произнес:
-- Думаю, что на этой должности, которую до сегодняшнего дня занимали вы, уважаемый Пантелеймон Григорьевич, я значительно поправлю свое финансовое положение и тогда восемь тысяч долларов за сотку площади под стройку, будут не так кусаться. Я, конечно, не буду забывать и о том, что я перед вами в вечном долгу.
-- Закури, Владимир Павлович, -- предложил Иваненко.
-- Я думаю, -- сказал Дупленко, -- что мое назначение надо отметить в ресторане. Как вы к этому относитесь?
-- Положительно.
-- Не мешало бы нам взять своих жен. Как вы думаете?
-- Положительно. Только у меня еще двое деток, их тоже придется взять, -- сказал Иваненко.
-- Я буду только рад, поскольку я их еще не видел.
В четверг вечером в ресторане "Юбилейный", куда нередко захаживают представители элиты Москвы, чтоб посмотреть на других и самим показаться, свыше десяти человек заняли небольшой зал, рассевшись за двумя сдвинутыми столами. Дети Иваненко уже были вполне взрослые, в особенности сын Михаил, которому недавно исполнилось двадцать пять лет, а дочь Зоя, уже дважды побывавшая замужем и оба раза неудачно, в возрасте двадцати трех лет, была в самом соку. Ей не очень нравился этот зал, похожий на некий замкнутый круг и она уже наметила себе в подружки Светлану. Как только в большом зале начнется музыка, они обе выйдут на свет и начнут плясать так, чтоб люстра содрогалась. А там кавалеры сами налипнут, как пчелы на мед.
Супруга Иваненко, дама солидных размеров по имени Марьяна, заняла два кресла одновременно, и то одно из кресел под ней поскрипывало, издавая раздражающие звуки, на которые никто из гостей не обращал внимания.
Супруга Владимира Павловича Светлана давилась от смеха, а потом шепнула своему мужу: ущипни меня за попу. Муж ущипнул, но не за попу, а выше колена, да с таким старанием и прилежанием, что она взвизгнула и вынула палец изо рта, который она нещадно грызла.
Сама Светлана заметно подобрела, она уже была беременна, но по-прежнему выглядела как куколка.
Миша, сын Иваненко, сидел напротив Светы и бессовестно пожирал ее глазами. Губы произносили слова, которых никто не слышал. Это был внутренний монолог, означающий самые серьезные намерения уложить эту красотку в постель, снять с нее всю одежку, если она сама этого не сделает и доставить ей величайшее удовольствие, которое она не познала и познать не может с этим морщинистым и немного пузатым стариком.
