Так вот получилось, что Витя сумел доказать мне: выпить нам совершенно необходимо. И неважно, что открыли мы хранимую мной для сибирских друзей бутылку тбилисского «Грэми». Ведь есть и вторая.
— Вакой букет! — Крылышки носа моего спутника, тонкие, почти прозрачные, трепетали, он счастливо прикрывал глаза и смаковал, смаковал напиток, стремительно и жадно облизывая влажные губы.
Мы говорили о литературе. Собственно, говорил я, а он только вставлял то короткие восклицания, то фразы, всегда с многими эпитетами, несколько витиеватые, но всегда чуть ли не до слез искренние. И это как бы исключало некоторый налет пошлости повторяемых слишком часто фраз в разговорах о литературе.
Но главное, и это я должен признать, Витя умел хвалить мою работу, сводя к ней любой наш разговор, и восторгаясь, и клянясь, что мой труд, моя проза давно стала для него жизненно необходимой. Правда, он ни разу не назвал ничего конкретного. Но я не замечал этого, охваченный тем благородным порывом, который, вероятно, охватывает каждого человека, когда так искренне и с таким превосходством говорят о сделанном им.
Потом уже, возвращаясь к этой поездке, я вспомнил рассказ своего приятеля о том, как один из очень серьезных товарищей, растрогавшись величальной песней в его честь, сказал ему, вытирая набежавшие на глаза слезы:
— Народная признательность — вот что это такое!
Я не слышал в речи Вити ни многажды повторенных эпитетов, не замечал частокола восклицательных знаков, обычной пошловатой лести — только признательность, только она одна звучала во мне. И никогда не пил я такого прекрасного, благоухающего цветущей Грузией «Грэми».
В Иркутске Витя нес мой чемодан и рюкзак. Вещей у него никаких не было. Мы расставались друзьями. Он записал мой московский телефон и адрес. Я обещал ему новую свою книгу с автографом.
— Это было незабываемо! — говорил Витя. — Я даже не жалею, что не удалось еще познакомиться и с Левой.
Он запросто называл моего друга — светило фотожурналистики — по имени.
Его встречала какая-то шумная, веселая компания. Но он пронесся мимо них, предупредительно крикнув:
— Сей момент!
А навстречу мне шел по перрону мой старинный друг — бродяга, журналист, старатель, родная душа — Леня Мончинский.
Я обнялся с Леней и попрощался с Витей. В последний момент, когда я уже ослабил рукопожатие, он вдруг обнял меня и, по-свойски хлопнув по плечу, выпалил неожиданно громкое:
— Будь!
Были мы до последнего этого объятия на «вы». И заспешил к своей компании.
— Кто это? — спросил Леня.
И я с гордостью, но несколько небрежно ответил:
— Благодарный читатель!
— Ты становишься популярен! — улыбнулся Леня.
Когда мы шли к машине, компания Вити бушевала на площади, явно выражая восторг по поводу его прибытия. И до меня донесся его голос:
— Очень видный писатель... С Красноярска с ним гудели. Пьет как бегемот и только марочный...
Я улыбнулся этой мальчишеской лжи и великодушно разрешил ему это... Все-таки — благодарный читатель.
Прошел год. Как-то в моей московской квартире раздался телефонный звонок.
— Простите, это телефон... — зазвучал в трубке голос Вити, он назвал номер.
Я узнал его сразу и улыбнулся чему-то хорошему, что сразу определилось во мне.
— Да, — сказал я.
— А Юрия Николаевича можно?
— Это я.
— Это вы... Простите, пожалуйста, вы занимаетесь квартирными вопросами?
Такое начало разговора несколько удивило меня.
— Нет...
— Тогда вы, вероятно, служите в пожарной охране.
— Тоже нет, — я начал раздражаться, не люблю розыгрышей и кривляний по телефону.
— Тогда не подскажете, где мы с вами встречались. И почему записан у меня ваш телефон...
Это был не розыгрыш — он не помнил меня.
— Нет, не подскажу... — я уже было опустил трубку, но он каким-то образом почувствовал это и, предупреждая, закричал:
— Простите, пожалуйста! Вы слушаете?
— Да.
— Может быть, как москвич вы знаете, кто сдает комнату или квартиру семейному аспиранту?
— Нет, — сказал я и опустил трубку.
Из деревни ушли к вечеру, часу в седьмом, но было все еще жарко. Как из русской печи несло со степи каленым зноем. Резко пахло прогорклой полынью, — землею — чуть сладковато, но остро, с першинкой отсеменившимися травами, морем и солнцем — так пахнет только Коктебель.
Шли босиком по лукоморью, мимо винных погребов, что с давних пор врезали в придорожный курган такие же, как они, крестьяне, еще не обобществленные трудом.
— Пустое дело Яша задумал. Известное дело, Янишар — скала и есть. Не будь так, давно бы смыло, — говорил один, сухой, ребристый, как конская скребница, с щербатым ртом.
Яша не отвечал — думал о вечности и превратности человеческой судьбы: «Жил, жил человек, чудил, босой по земле топал. Сапогов не счесть, туфли там разные. А он — босой. Чудил. И вот нету... Чудно...»
Несли на плечах заступы и лом, прихватили на всякий случай и кирку.
Мужики на деревне говорили:
— Не берись, Яша, одна скала там...
