— Никак, — она смотрит без жалости. — Сделай вдох. И выдох… здесь ты не дышишь, это сфера разума, как понимаю… всегда мечтала заглянуть в чью-то голову. Дурные мечты имеют обыкновение сбываться. Но дыши. Физиология очень даже влияет. Будем разбираться.
— Я убил.
— Или тварь тебе подарочек оставила. Прощальный.
— Я…
Рука закрыла рот.
— Сначала. Я видела. Нужно отделить одно от другого. Если подарок навязанный…
Поёт.
Кто-то поёт. Так знакомо и нежно. Почти как мама… мама пела колыбельную, но всегда отворачивалась, пряча слёзы.
Теперь она обрадуется.
Или…
— Так, если ты сразу поверишь, что ты убийца, мы ничего не сделаем, — жёстко говорит Катерина.
— Пение… пение в голове.
— Хорошо. Разум — такая штука… он не любит вмешательства. И будет защищаться. Ясно?
Да.
Наверное.
— Как мне разобраться? — Гремислав задаёт вопрос. Правильный ли.
— Искать.
— Что?
— Несостыковки. Она пришла к тебе? Или ты к ней?
— Она… ко мне.
— Тогда как вы оказались в её комнате?
Песня звучит громче, словно желает оборвать этот слишком опасный разговор.
— Ты знал, где её комната? — Катерина тоже не отстаёт.
— Нет.
— Ты был в доме?
— Нет. Меня… встретили… встретили на дороге. За деревней. Проводили… к дому и проводили. Там чай. На террасе. Разговор. Потом гроза… грозы там злые. Мне предложили остаться. Это по правилам. Гостеприимство. Я согласился.
Если проговаривать вслух, то становится легче.
— Отвели во флигель. Странно…
— Что странно?
— Слуги. Служанки. Они живые. Много. Даже матерый кукольник не способен управлять сразу таким количеством людей… но странно не это. Они слушались не только барыню, но и девушку.
— Ту самую?
— Да. Обычно к чужим относятся с подозрением. Нет, пожелания гостей исполнят, но не так… не с такой готовностью. Не с таким…
Он замер.
— Страхом?
Откуда это. Мама… у неё ведь сын, у барыни.
— Не спеши, — Катерина рядом. — Сын. Что он говорил?
— Почти… ничего.
Шепот.
Слабый. Отчаянный.
Голосов слишком много. И воспоминаний тоже. Они как карты в руках шулера. И которым верить? Надо… с самого начала.
Так.
Деревня.
Встреча. Чаепитие. Флигель. В него ведут дворовые девки. Запах… свежие травы по углам. И свечи. Свечи горят давно, и терпкий аромат их успел наполнить флигелёк. Вода. Воду приносят те же дворовые девки, которые старательно отводят взгляд.
Чистое бельё.
Стук в дверь.
— Матушка послала поглядеть, всё ли хорошо, — говорит девушка, разглядывая Гремислава с просто неприличным интересом. А вот её жених, несмотря на стать, держится позади. Он подобен тени.
— Спасибо. Всё хорошо.
— Тогда славно. Крышу тут недавно подновляли…
Откуда ей известно?
Она проходит в комнату, совершенно по-хозяйски и морщится, видя мятое полотенце.
— Я ж сказала им, свежие принесть…
Полотенца были чисты, но…
Запах.
Память снова зацепилась. И за него, и ещё за гнев, исказивший красивое лицо.
— Вот… поганки! — подхватив это несчастное полотенце, девушка уходит. А вот молодой жених остаётся. Он вдруг поднимает голову и шепчет одними губами:
— Помогите…
Это… настоящее?
А то, где он…
Дальше.
Дальше туман. И ночь. Гроза. Было? Окно приоткрыто. Гремислав любит грозу, потому что нечисть большею частью как раз сторонится.
Скрип…
Стук.
Фигура.
Белая рубаха. Тонкие руки на шее. Голос. Запах… он чует его слишком поздно и пытается отстраниться. Но не способен отвести взгляда. А она открывает рот:
— Идём, — говорит, беря за руку. — Идём со мной…
И Гремислав идёт.
Дорога.
Вонь. Едкая вонь твари, пропитавшая всё-то, включая доски. И ощущение беспомощности.
— Мама, он пытается вырваться!
— Я же говорила, сильный… ничего, сейчас уснёт.
Гремислав не собирается засыпать.
— Помогай!
Резкий окрик.
И боль.
Удар?
Кто?
Шёпот в ухе:
— Помоги…
Голос мужской. И его подхватывают, как-то так толкнув, что он падает на пол, неудачно, так, что рука оказывается под телом.
— Ты смотри, что делаешь! Туда его тащи… да бери ты за ноги!
Раздражение.
И тут же:
— А ты пой. Давай… садись рядом и пой.
— Гремит.
— И что? Погремит и перестанет.
— Я… не могу сосредоточиться!
— А ты смоги. Когда ещё такая удача выпадет… смотри, какой! В нём же силы — не на одно яйцо хватит! Повезло… мне-то годами копить пришлось, собирать по капельке… да раздень его!
— П-пуговицы тугие, — запинаясь, произносит мужской голос.
— Вот… остолоп. Давай… пой, не молчи.
Кто-то склоняется и снова раздаётся пение, только теперь в нём нет ничего приятного. Хриплый скребущий звук, который ввинчивается в голову, а над Гремиславом склоняется другой человек. И тут же в плечо втыкается игла.
— Слушай… она вышла… шанс будет, но только один, — шепот пробивается сквозь пение. А под руку подсовывают что-то… рукоять?
Пальцы сами сжимаются, их и вправду сводит словно судорогой.
— Она… должна… с тобой… спариться. Потом сожрёт.
— Что ты там возишься? — этот голос теперь отличен от прочих. И Гремислав цепляется. — Вот же дал…
