Когда-то в девяностые я зарабатывал на жизнь, обучая народ аутогенной тренировке. Потом, когда низко упал рубль, людям стало не до этого, и я переквалифицировался в… Даже не знаю, как это назвать. Ладно, попробую объяснить. Наша медицина устроена так, что большую часть умирающих от того же рака перед смертью выписывают домой. Их перестают лечить. Только наркотики и все. Ну а с мыслью о том, что это окончательный конец, смириться могут далеко не все. И для того, чтобы надежда оставалась с больным до его последней минуты, родственники нанимали меня. Прежде чем взяться за дело, я убеждался в том, что наниматели понимают – все мои дальнейшие манипуляции будут служить лишь для того, чтобы больной продолжал думать, что его лечат, что борются за его жизнь, что есть пусть призрачная, но надежда. Убедившись, я заставлял их зафиксировать это на бумаге в качестве расписки. И только потом приступал к обману больного, которого, повторюсь, уже выписали домой умирать. Родственники представляли меня умирающим, как одного из величайших целителей всех времён и народов, а я с умным видом махал над ними руками, делая вид, что корректирую их энергетику. В результате люди умирали чуть более счастливыми и более обманутыми, а я становился чуть более богатым.
Первое время меня коробило от вида этих людей, от их взгляда, полного обреченности и желания зацепиться за малейшую надежду, коробило от близости смерти, от необходимости отвечать на извечные «Когда?» и «Я ещё поживу?». А потом я привык. Смерть, по крайней мере чужая, перестает быть чем-то особенным, когда с ней сталкиваешься каждый день с понедельника по пятницу. Со временем я научился находить в своей работе даже забавные стороны.
А однажды я чуть было не совершил чудо. Ко мне обратился знакомый. У него дед умирал от рака. Уже лежал и практически не вставал. У деда была скорбящая жена и двое не менее скорбящих детей. Все очень страдали и хотели ему добра. Тем более, что дед всё между всеми разделил по справедливости, так что в обиде никто не остался. Я начал с ним работать. Сначала он молча лежал, и, казалось, тихо меня ненавидел. Потом ему помогло. Не я, сработало что-то у внутри. Он уменьшил дозу наркотика, начал вставать, покрикивать на жену. Я уже начал подумывать, что возможно он ещё поживет, но когда я приехал в очередной раз, мне сказали, что больше не нуждаются в моей помощи. Меня выставили за дверь, побоявшись, что я смогу если не вылечить деда, то хотя бы продлить его жизнь!
Вот это и имел в виду Клименок, говоря, что нашёл на меня компромат.
– Ну и что тут такого? За что меня можно упечь? За неуплату налогов? Так это надо ещё доказать, к тому же…
– А тут ты ох как неправ, Ватсон. Ты пытаешься оценивать всё объективно, а в искусстве шантажа, как и в любом другом искусстве, объективность – плохой советчик. История знает массу примеров, когда люди делали жуткие вещи, лишь бы какая-то ерунда, если смотреть со стороны, не стала бы достижением общественности. Да что далеко ходить. Все разведки мира вербуют агентов буквально на ровном месте. Интересующий их человек вроде ничего такого не делает, а с другой стороны… Встретят его, расскажут, как это может быть подано, и прощай. Человек начинает делать то, что в последствии будет расценено как измена Родине со всеми вытекающими последствиями. И дело здесь в том, Ватсон, что для шантажа важен не сам секрет, не то, насколько ужасна скрываемая объектом шантажа информация, а то, насколько ужасной её можно сделать в его глазах. В твоём случае, например, стоит тебе начать баллотироваться на любой избираемый пост, и ничего не значащая для тебя сейчас история сможет стать причиной краха всей твоей карьеры. Да что далеко ходить. Тебя каждый день шантажируют по телевизору.
– Ты имеешь в виду ужасы в новостях?
– Да нет там ничего ужасного. Брось. Я говорю о рекламе.
– Рекламе? – удивился я.
– Купи то-то, то-то и то-то, а иначе со всей мощью нашего авторитета мы объявим тебя неудачником, лузером, чмо. И если, по-твоему, это не шантаж… Ладно, пора возвращаться к нашим баранам.
– С кого начнем?
– С господина свинописца и его юной дамы.
– Увы, мы снова к вам, – сказал Клименок, входя к художнику, – не хотелось надоедать, но, увы. Придётся ещё поговорить.
– Давайте, чего уж. Всё равно не отвяжетесь.
– Можно, я сразу к делу?
– Надеюсь, вы так и поступите.
– Дело в том, Генрих Нифонтович, что небезызвестная вам Алла Владимировна, проявив гражданскую сознательность, сообщила мне сегодня кое-что о вас и о вашей дочери.
– Да? И что интересно она могла ТАКОГО сказать?
– Она рассказала, что незадолго до того, как вы прославились, писЯ или пишА… в общем, рисуя портреты свиней, вы баловались изображением людей.
– Так это не возбраняется. Или у нас воцарился ислам?
– Слава богу, ещё нет. Так вот, одной из ваших натурщиц была Катя, которую вы изобразили рождающейся Афродитой или кем-то ещё, короче, голой по колено в воде.
– Это я тоже не держу в секрете.
